мешались кости питекантропов, кельтов, римлян и англичан, скопившиеся за несчетные века нечестивых жертвоприношений! Некоторые были полны до краев, и никто не мог бы сказать, как далеко в глубь земную уходили они поначалу. В лучах наших фонарей иные казались бездонными, населенными враждебными духами. Я подумал о несчастных крысах, проваливавшихся в эти колодцы во мраке ночей этого гнусного Тартара.
Однажды моя нога поскользнулась чуть ли не на самом краю зияющей пропасти, и страх едва не парализовал меня. Должно быть, я задумался, и надолго, рядом не было никого, кроме капитана Норриса. А потом из этих угольных беспредельных глубин донесся звук, который мне показался знакомым. И я увидел старого моего кота, крылатым египетским божком исчезающего в безграничном колодце неведомого. Я был неподалеку, и сомнений не оставалось. Это дьявольский топот адских крыс, вечно стремящихся к новым ужасам, звал меня в глуби земные, где посреди ощерившихся в адской ухмылке каверн воет Ньярлатотеп, безумный безликий божок, подпевая визгу инструментов двух расплывшихся идиотов-флейтистов.
Фонарь мой угас, и я бежал. Я слышал голоса, скорбные вопли, отзвуки эха, но поверх всего тихо шуршал нечестивый, въевшийся в глубь камней топоток; тихо-тихо, едва возвышаясь, словно раздувшийся труп на маслянистой реке, что под бесконечными ониксовыми мостами течет в гиблое черное море.
Я наткнулся на что-то… мягкое, пухлое… крысу, должно быть. Их вязкая, клейкая, хищная армия истребляет живых и мертвых. А почему, собственно говоря, крысам нельзя питаться де ла Поэрами, если сами де ла Поэры едят запретное?.. Война съела мальчика моего, черт бы побрал их всех… а янки сожрали Карфакс, он сгинул в языках пламени, а с ним рассыпался в пепел и дедушка Делапор, и секрет в конверте… Нет, нет, говорю вам – я не этот чертов свинопас в сумеречном гроте! И не полное лицо Эдварда Норриса видел я на этой рыхлой и бледной болезненной твари! Кто говорит, что я – де ла Поэр? Он жил, но мальчик мой умер! Зачем Норрисам земля де ла Поэров?.. Вуду, говорю я тебе, видишь пятнистую змею… Черт бы побрал вас, Торнтон, надо же – терять сознание от дел моего семейства …това кровь, пес вонючий, аще познаеши, яко взалкал… Magna Mater! Magna Mater!.. Аттис… Dia ad aqhaidh’s ad aodaun aqus beis dunach ort Dhona’s dholas ort aqus leat – sa* унгм… унл… ррлх… нин.
Так, по их словам, говорил я, когда через три часа меня отыскали во тьме припавшим к объеденному пухлому телу капитана Норриса, а кот мой прыгал вокруг и норовил вцепиться мне в горло. Теперь Эксгэмское приорство взорвали, Черномаза забрали от меня. А сам я живу за решеткой в Хэнуэлле, и все вокруг шепчутся о моей наследственности и пережитом. Торнтон обитает рядом, только мне не позволяют с ним говорить. А еще они пытаются скрыть все, что стало известно о приорстве. Я говорю им о бедном Норрисе, а меня обвиняют в ужасной вещи… Но должны же они понять, что я-то здесь ни при чем. Это все крысы, это ужасные крысы, и шелестящий их топот так и не дает мне теперь уснуть… Дьявольские крысы, что снуют вокруг меня за мягкой обивкой и все зовут – вниз, к еще неведомым ужасам, крысы, которых не слышит никто, крысы, крысы… крысы в стенах.
Натура Пикмена
Не нужно считать меня безумным, Элиот, у многих найдутся предрассудки похлеще моего. Ты же не высмеиваешь деда Оливера, не желающего ездить в автомобиле. И если это поганое метро мне не нравится, я имею на это полное право, в любом случае на такси мы добрались сюда быстрее. Не пришлось лезть со станции на горку от Парковой.
Я знаю, что кажусь теперь куда более нервным, чем год назад, когда мы встречались с тобой в последний раз. Не надо разводить здесь целую клинику. Как знает Господь, тому была бездна причин, и я могу только радоваться, что сохранил рассудок. При чем тут третья степень алкоголизма? Не будь таким любопытным.
Ну хорошо, если тебе суждено это услышать, у меня нет причин возражать. Может быть, я даже должен это сделать после тех горестных писем, которыми ты, словно расстроенный папаша, начал оделять меня, узнав, что я оставил Клуб искусств и держусь подальше от Пикмена. Теперь, когда он пропал, я вновь стал заглядывать в бутылку – время от времени, но нервы, понимаешь, нервы шалят.
Нет, я не знаю, что произошло с Пикменом, и не желаю даже догадываться. Должно быть, ты сообразил, что я расстался с Пикменом, кое-что разузнав о нем, – потому-то я и знать не хочу, что с ним случилось.
Пусть рыщет полиция – им едва удастся обнаружить нечто существенное, они не узнали даже о квартире его в Нортэнде, той, которую он снимал под фамилией Питерс. Я и сам не уверен, что смогу отыскать ее… и не желаю пытаться, даже при ярком солнечном свете. Да, я знаю, точнее боюсь, что знаю, почему он заслужил такую судьбу. Я сейчас объясню. И думаю, ты поймешь, почему я не обращаюсь в полицию; еще прежде, чем я закончу рассказ, они будут просить меня проводить их, а я не пойду в этот дом, даже если сумею вспомнить, где он находится. Там было такое… Теперь я не могу пользоваться подземкой и – смейся, пожалуйста, на здоровье – спускаться в погреба.
Думаю, ты представляешь, что я оставил Пикмена не по глупой прихоти, не со старушечьего страха – как это сделали доктор
