под любой присягой покажут, что прилетели с коммунистического Марса. А еще проблема в том, что у нас нет для того возможностей. До совсем недавнего времени СССР не входил в сферу наших интересов и приоритетного сбора разведывательной информации – и на севере России у нас нет ни агентурной сети, ни налаженных каналов связи. Что-то есть у «кузенов», но разве мы собираемся делиться с ними такой информацией?
– Дьявол! – сказал Нимиц. – И что выходит в итоге?
– Пока что – мне надо как можно быстрее попасть в Штаты. Где я сделаю этот доклад тем, кто действительно будет решать. Вижу, что вы мне поверили – это обнадеживает. Знаете – как это, стоять на краю бездны и пытаться в нее заглянуть?
Мы не волшебники, а лишь учимся пока. Но наказать кого-то все равно придется!
Кто допустил, что объект из «белого» Особого списка несанкционированно пересекся с таковым из «черного», значит, мог попасть под его антисоветское влияние? Понятно, что у богемы уровень связей отследить крайне сложно, знакомы, в общем, все со всеми – вопрос лишь, насколько? Но уж между такими фигурантами ребята (и девчата) моего отдела должны были контакт заметить?
Интересно, можно было все перевернуть тогда, в сорок девятом, когда наш гений торпедно-правозащитный предложил «Дачника», а попросту гражданина Солженицына, к своей «группе реабилитации» привлечь? И ведь грамотно обосновал, в докладной на имя Пономаренко, что получив прямое дозволение от ГБ на поиск брака в ее работе, нашему «Льву Толстому двадцатого века» будет просто неудобно заниматься антисоветчиной, да и времени на нее не шибко найдется, так что пусть хоть так человек пользу принесет? Но Пантелеймон Кондратьевич встал на дыбы, «козла в огород пустить», и я его тогда поддержала. Поскольку видела Солженицына на тот момент уже сложившимся мерзавцем, врагом, под влиянием его позднейшей биографии, мне известной. А был ли он таким на тот момент – вот сейчас не знаю. Я тогда по молодости предпочитала по-простому – да так да, а нет так нет, и если человек после ссучился, значит, изначально в нем гниль была. Наверное, с какой-то категорией людей так и есть, а с какой-то – гораздо сложнее. Вальку «Скунса» забыть не могу, но что с ним случилось – история отдельная.
И, наверное, это дьявольски трудно, быть Рудольфом Сикорски, который с приговором Абалкину до последнего тянул, потому что для него жизнь одного человека и благополучие всего человечества были равны на чашах весов? А я не такая – и не знаю, стану ли такой когда-нибудь. Я вообще уникум – в тридцатых – истинная комсомолка, на собраниях поднимавшая руку за казнь «врагов народа» и сохранившая до сих пор что-то из тогдашнего максимализма (и в чем не раскаиваюсь), а теперь ну не совсем человек из века двадцать первого, но понять уже те мышление и психологию могу отлично. Смоленцев вообще меня назвал «зависшей между мирами». Ой, не разорваться бы!
По существу: гражданин Солженицын вчера сдал в издательство рукопись с названием «Нельзя стать Богом». Фантастический роман, сюжетом похожий на тот, известный в иной истории и пока не написанный в этой. Но расследование показало, что братцы Стругацкие (здесь уже известные молодые писатели, выпустившие первые книги на модную «космическую» тему) новую линию про «институт экспериментальной истории» уже обкатывали, в разговорах с писательской публикой, может, подскажут чего? Что ж, Пушкин Гоголю тоже сюжет для «Ревизора» бесплатно дал. Но все же надо будет установить, здесь авторы были согласны, или интеллектуальная кража имела место? Хотя и тут Солженицына не прижать – по докладам, у Стругацких намечалось что-то в средневековом антураже, как и в той реальности. А в солженицынском «шедевре» по-другому!
Некая «межвременная» Контора наличествует. Но забрасывает своих агентов в прошлое вовсе не с научными целями. А ради спасения наилучших его представителей – ну конечно же, творческой интеллигенции, которые должны погибнуть. Причем со строжайшим запретом вмешиваться в «политические распри», ну кто мы такие, чтобы давать преимущество даже той стороне, кто нам кажется правой, а вдруг Равновесие поколеблется, и в итоге вырастет объем зла в мировом масштабе? Оттого, например, не рекомендуется спасать политиков и героев, ясно отчего. Нежелательны и «технари», а вдруг они что-то особо убойное изобретут? Зато высшую ценность имеют гуманитарии: чтоб сумел всю общечеловеческую культуру осчастливить, написать еще какую-нибудь симфонию или роман.
И вот, влетает такой засланец, нет, не на феодальную планету Арнакар, а в год сорок второй, на оккупированную территорию! Чтобы вытащить из гетто гениального Пианиста, за день до того, как фашистские каратели расстреляют там всех, несколько тысяч советских людей. Но спасен будет лишь один человек – хотя технически возможность вывести всех есть, но как тогда с Равновесием? При этом нельзя убить ни единого фашиста, а как это отразится на Равновесии? Нельзя даже предупредить подпольщиков об угрозе, случайно ставшей известной герою. Нельзя вмешаться, лишь смотреть, как у тебя на глазах фашисты сжигают деревню со всеми жителями – «это ужасно, бесчеловечно, но ради спасения бесценного Гения можно пожертвовать жизнями тех, о ком завтра и не вспомнят». И так далее.
Ладно, спасли. Герой доставляет Пианиста в партизанский отряд (как и задумано, ни один немец при этом не пострадал). Самолет на Большую Землю… и вот в Москве музыкант пишет не просто симфонию, а что-то вроде «Вставай, страна огромная», или Ленинградской симфонии Шостаковича! Что, на взгляд межвременной Конторы, тоже является нарушением Равновесия, могущим дать преимущество в войне одной стороне (СССР)!
Дальше целая глава терзаний, «твари мы дрожащие или право имеем», в конце все же решают, что интересы всего человечества больше чем одной страны, даже своей (забыла сказать, у героев из будущего – русские имена). Сначала хотят ради все того же пресловутого Равновесия полностью откатить назад, пусть будет как прежде, погибнет музыкант со всеми расстрелянными в гетто. Но затем находят «идеальный, гуманный способ, устраивающий всех». Главный герой снова прыгает в прошлое, как раз на партизанский аэродром перед отлетом, и лишает Пианиста памяти, вместе с рассудком. И в Москву прилетает помешанный, пускающий слюни, ничего не помнящий из своей прежней жизни, но, усаженный за рояль, по-прежнему способный творить!
Ни один фашист, повторяю, от рук героя не пострадал. Зато его действия стали причиной гибели (я не поленилась, посчитала) тридцати семи партизан и подпольщиков, шести летчиков, двадцати двух бойцов РККА и полутысячи (точно не названо) мирных жителей. Такая цена спасения Гения, которую и те, кто в светлом будущем, и сам герой, и