Нассим притворился, будто клюнул на удочку, но тут к нему за низенький столик уселся какой-то забулдыга и, скрестив ноги, поставил перед собой бутылку и кружки. Воняло от него нестерпимо. Вместо приветствия пьянчужка что-то невнятно пробормотал и махнул кому-то рукой. Нассим не стал ругаться с незваным гостем – такое поведение в переполненном трактире никому не в диковинку.
Кутила меж тем разлил вино, старательно наполняя кружки поровну. Его грязная одежда со свежим слоем пыли очень напоминала ту, которую носят жители пустынь, а в головном уборе, по всей видимости, с незапамятных времен обитали вши и блохи. Вместо правого глаза у него был шрам, но на повязку, похоже, денег не хватило. Мужчина ухмыльнулся Нассиму.
Зубы его тоже давно пришли в негодность.
За столик уселось еще несколько жуликов первому под стать. Одноглазый подвинул Нассиму кружку и что-то ворчливо произнес на незнакомом языке.
Мальчишка, который уже шел к Горе, внезапно решил изменить маршрут и поискать развлечений в другом месте.
Одноглазый поднял кружку, словно бы за здоровье нового знакомого, и вдруг прошептал совершенно трезвым ровным голосом:
– Нассим Ализарин, вам следует вести себя осторожнее. Не можем же мы постоянно за вами присматривать.
Мальчишка устремился к выходу из кабака.
– Вот расстроятся в Аль-Кварне, – прошептал одноглазый и налил еще вина. – Сегодня вы увидитесь с владыкой Индалой.
К удивлению Горы, знаменитый Индала аль-Суль Халаладин действительно оказался коротышкой, как о нем и рассказывали. И стариком, хотя годы свои носил с достоинством.
Точь-в-точь владыка и полководец из ходивших о нем историй.
По слухам, Индала всегда настаивал на том, чтобы его положению и титулу было оказано должное уважение, но как только убеждался, что собеседник ведет себя подобающе, немедленно забывал обо всех формальностях. На аудиенции с Горой он покончил с ними немедленно.
– Присядьте, генерал. Объясните-ка, почему Рашид с братьями застали вас в таком месте.
Следовало полностью и безоговорочно склониться перед высоким саном Индалы и говорить только чистую правду. Нассим так и сделал: ничего не приукрашивая и не щадя себя, объяснил, что именно с ним творится.
– Значит, вы в некотором роде ощутили себя таким же негодяем, как и тот, по чьему приказу убили вашего сына.
Нассим опустил голову.
– Но эти два случая отличаются, – сказал Индала.
– Если вспоминать об отличиях, получится, будто я оправдываюсь.
– Понимаю, – отозвался Индала, глядя на свои руки. – Зачастую нас более всего мучают решения, определившие судьбу именно незначительного числа людей.
– Именно. Потому принять их еще сложнее. Сколько людей отдало за вас жизнь, с тех пор как я начал управлять Тель-Муссой? Наверное, десятка четыре.
– Пятьдесят три воина погибли или пропали без вести, – отозвался Индала.
Вот еще одна грань незаурядного характера, благодаря которому Индалу считали самым почтенным полководцем Каср-аль-Зеда. Если слухи не слишком преувеличены, он наверняка знает почти всех погибших по имени, знает, откуда они, к какому племени принадлежали и как именно пали.
– Это было его решение. Он вызвался сам, – сказал Индала.
– Да. Но я видел, что он готов отказаться, и все равно позволил ему это сделать.
Аль-Суль Халаладин снова принялся задумчиво рассматривать свои руки. Когда он поднял глаза, Нассим почувствовал, что его взгляд словно проникает в самую душу.
– Скажите мне, окончательно ли вас сломила эта смерть? – спросил Индала. – Сможете ли вы продолжать? Пошлете ли сыновей других матерей в пекло промеж ада и небес? Станете ли раздумывать тогда, когда мгновение, потраченное на раздумье, может решить исход дела?
Нассим понял, о чем его спрашивают. От ответа зависело его будущее, и Индала безошибочно определит, искренен ли этот ответ.
– Я ша-луг, – сказал Нассим и, хотя ему казалось, что Индала все прекрасно понял, добавил: – Я справлюсь. Мой разум не затуманится, и у меня не дрогнет рука, когда полетят стрелы.
– Хорошо сказано. – (В комнату вошел какой-то мужчина.) – Минуту.
