– Слушай, Румын. А ты и вправду дурак. Стой, не дергайся! Папу надо было слушать. Чистый знает, что говорит…
– Ты… гр… чего?
Я вздыхаю и оглядываюсь на школу. Курильщики за углом уже освободили пустырь и вяло тянутся на уроки. Звонко заверещал школьный звонок, и те, кто шел, рванули с высокого старта. Пора.
– Пойдем, чудо! Покажу тебе Караваева.
И медленно направляюсь вдоль школы к излюбленному месту школьных хулиганов. Румын, оглушенный моей наглостью и трясущийся от бешенства, двигает за мной, не забыв привычно раскидывать колени на ходу. Я хмыкаю.
– Ну… ты… шкет… – У него клокотало. – Ну…
«…Заяц, погоди!» – додумываю я и подвожу черту почтенному собранию:
– Вот и пришли.
Румыну звонко засвечивают между глаз.
Любопытный удар.
Легкий, сочный. Ладошкой. У Ирины ладошки маленькие, изящные, с длинными музыкальными пальчиками. Прелесть, а не девушка. Что интересно, парень сознание не потерял. Даже не покачнулся.
А стал… дураком. Как я и обещал. Вялый, безобидный, как телок. Повис на плечах Ирины и как пьяный поволочил ноги туда, куда его повели. А повели его к дальнему за школой забору, где огромные кусты, с которыми я скоро сроднюсь, наверное.
За забором, в один из проломов которого мы втискиваемся, петляет по тенистому склону узкая живописная улочка. Здесь даже на мотоцикле трудно проехать. Отсюда через балку видны заросли Исторического бульвара и купол Панорамы. А еще здесь много разбитых и заброшенных со времен войны домиков. «Развалки», как мы их тогда называли. Тут черта можно спрятать. И малышне лазить здесь категорически запрещено родителями всех мастей. Опасно. Только ведь все равно лазили. Бывало, и калечились под обломками очередного рухнувшего от ветхости перекрытия. Порой и насмерть, бывало…
Мрачные места.
В одну из руин этого хаоса мы и затаскиваем нашего клиента. От домика остались лишь обшарпанные унылые стены. Кусок крыши держится на честном слове только над дальней комнатенкой. Ни окон, ни дверей, разумеется, нет. Все завалено мусором, обломками мебели, осыпавшейся штукатуркой. Местами нагажено, в одном из углов явно когда-то жгли костер. Там валяются ящики из-под фруктов и мусора значительно меньше. Видимо, его просто отпинали ногами чуть в сторону для создания бичевского комфорта. Туда прямо на пол Ирина и усаживает Румына.
Он хорош! Глаза пустые-пустые. Лицо расслабленно и умиротворенно, рот приоткрыт, с уголка губ струится слюна. Спасибо, что сфинктеры ануса не расслабил. А ведь мог.
Девушка заваливает его на бок и защелкивает за спиной наручники. Возвращает Румына в тупо-сидячее положение и садится перед ним на корточки. Двумя руками Ирина начинает слегка подергивать бедолагу за мочки ушей, а потом вдруг резким движением хлопает ладошками по его ушам. Парень с лязгом хлопает челюстью и выкатывает глаза. В них нарастает осмысленность, потом ужас и категорический отказ восприятия окружающей реальности. Он начинает икать.
– Медленно набрал воздух, – спокойно и нараспев говорит Ирина, – и задержал дыхание.
Парень быстро кивает и надувает щеки. Потом что-то хочет сделать руками, но обнаруживает непонятную проблему: руки ему неподвластны. С шумом выдыхает и открывает рот, намереваясь что-то сказать. Ирина мягким движением вставляет в это отверстие кусок ветоши, найденной тут же на полу. Фу!
– Теперь слушай и кивай, если понял. – Мой личный педиатр протягивает к Румыну руку и нажимает на какую-то точку справа под челюстью. – Людям бывает больно…
Парень выпучивает глаза, мычит и стучит ногами о пол.
– …И не больно. – Мучительница опять дергает его за мочку уха с другой стороны. – Если понял, кивни.
Мелко кивает раз пять.
– Я задаю вопросы. Ты отвечаешь – тебе не больно, – медленно вытягивает кляп у него изо рта. – Ты не отвечаешь – тебе больно. Понял?
– По… Понял, – выдыхает.
– Когда… у тебя… встреча… с координатором? – По короткой паузе после каждого слова.
Зрачки у Румына расширяются от ужаса. Он не понял.
– Ско?.. Рди?..