– Надо уходить, отец. Собирай глав родов. Говори всем: люд Золотой реки снимает зимние станы и уходит в кочевье.
– Духи молчат, дочь. Духи хотят, чтобы мы были здесь и приняли битву.
– Они хотят нашей смерти?
– Они хотят сильный люд на сильной земле.
– Но я не хочу гибели люда! Ты слышишь, отец? Пусть слышат и духи! Мы уходим к нашей реке! Зови глав родов, зови вождей линий воинов, зови охотников с дальних гор, пастухов с дальних выпасов, людей с Оуйхога! Говори всем: мы уходим! уходим! уходим!
– Тише, тише, Ал-Аштара. – Чьи-то холодные руки нежно гладили меня по щекам. Я открывала глаза и видела потолочные балки. Надо мною склонялась Таргатай в маске, но я узнавала ее по глазам. – Дыму! – оборачивалась она в глубь комнаты, и чья-то встревоженная тень скользила, и вот меня обволакивало густым, терпким можжевеловым духом, а в рот текло горькое горячее травное варево. Моя голова безвольно падала, но я продолжала твердить:
– Позови отца. Скажи, чтобы звал всех. Пусть всем скажет, что мы уходим. Пусть просит у духов пути. Мы идем к Золотой реке.
И опять меня накрывало алой волной, и вновь я вела спор с отцом и жарко просила его о кочевье, и грезился мне скрип груженых повозок, рев погоняемого скота и зарево подожженных, оставленных нами домов… Когда в следующий раз я открыла глаза, вместо Таргатай сидел Санталай.
– Брат, где мы? Далеко ли уехали? Хорошо ли идут наши стада и табуны?
– Усни, Ал-Аштара. Тебе мнится.
И я понимала, что брежу, и мы никуда не идем, и от этого горько плакала. Жар спал. Вся тяжесть беды, пришедшей в мой люд, вновь на меня легла. И тяжесть вины давила сердце.
– Брат, завтра езжай в горы, найди мою Очи. Скажи, что я ей благодарна.
– Спи, сестра. Девы, лечившие тебя, разогнали зло. Ты поправишься и завтра сама сможешь ехать в тайгу.
– Ах, Санталай, Санталай! Что же я наделала! Что теперь будет!
Но сон уводил меня, и я видела барса-
– Скажи мне, где это? Где она протекает? Укажи мне дорогу, и мы снимемся с людом и уйдем к Золотой реке навсегда.
Но дух молчал, а я слышала вместо ответа голос старой мамушки:
– Спи, Аштара. Не кричи, золотое дитя.
Глава 12
Черная вода
Скоро всем стало известно, что летит к нам на черных крыльях война, жадный клюв свой уже распахнула. Начались дни ожидания, дни подготовки к битвам. Все чаще вместо посиделок выходили люди перед домами и играли с оружием, и старшие обучали младших. Вспомнили, что живы в них предки-воины с берегов Золотой реки. Закипела работа в кузнях. Гонцы со всех станов ехали к кузнецам за связками волчьих зубов.
Но больше всех, казалось мне, трудился в те дни отец. Без отдыха он ездил по станам, собирал войска, распределяя воинов по линиям, назначая вождей, сам проверял десять волчьих зубов из каждой сотни и каждую двадцатую голову клевца. А возвращаясь домой, встречался с вестниками и просителями. За разным шли люди, и он все разбирал, во все вникал. Дом был всегда полон народу, и отец, казалось, совсем не спал, поздно всех распуская, а засветло ехал, куда его звали. Люди были растеряны, за любой мелочью шли к царю. Но он принимал их спокойно.
В один день пришли темные с ежегодной данью. Шкурки, овчины и оленьи кожи приносили они, мед и твердый сыр, сушеную рыбу и кедровые орехи. Отец смотрел на все молча, блуждая глубоко в своих мыслях, и только когда служанки снесли все в лари, спросил главу темных:
– Мала нынче дань, Шерешнек. Или зверя в лесах не стало?
Он сказал это рассеянно, с легкой улыбкой – с вождем темных он был в дружбе. А тот, сам уже дряхлый старик, который приходил всегда с сыновьями и мужьями дочерей, показалось, смутился и отвел взор. Не сразу ответил отцу:
– Есть зверь в тайге, царь красного люда. Да нет охотников. Как услышали мои люди, что быть войне, собрали семьи и ушли глубоко в тайгу. Не спустились принести дань.
Отец кивал, но, казалось, не слышал его слов.
– С нами будут биться степские, – молвил рассеянно. – Вашим людям бояться нечего, могли бы не уходить.
