возникнет брешь в этом заборе: как стемнеет, вас найти можно будет только в кустах.
Стрелы и чеканы с шумом взметнулись в воздух, и я еле успела остановить своих воинов.
– Не смейте! Это он пришел к нам с войной! Она не начнется с нашего берега.
– Царевна, эта собака очернить тебя хочет! – кричали люди. Они были как тугие луки, во мне тоже дрожали жилы, стоило больших сил сдерживать себя.
– Или я сама не могу ответить? Но я молчу! Уберите оружие!
Атсур потешался:
– Я вижу, в твоей своре много псов. Добрая выйдет завтра охота.
– Ты не увидишь ее, пав от первой стрелы.
– Огонь из твоих уст – мед, царевна, – ответил на это Атсур и улыбнулся, как бывало при жизни в отцовом доме. Потом расхохотался, протянул коня плеткой и ускакал.
Это был последний раз, когда мне суждено было его увидеть.
Мои воины стояли теперь молча, и когда истекла наша четверть ночи и явилась смена, разошлись так же тихо и, слышала я, осекали пришедших, кто шутками хотел рассеять сонливость. Уверенность в неизбежности войны явилась как народившийся месяц.
Тихо было по лагерю, когда мы уходили, только сказители допевали затянувшиеся сказы у редких огней.
– Ты столько раз не дала ему умереть, – сказал Талай, до того молча шедший рядом.
– Это не я, а Бело-Синий. Его время придет.
– Он – раздор и заноза. Он погубит больше людей, чем сто полных горитов стрел. Почему ты не даешь убить его?
– Его смерть не в моей власти, ты зря говоришь так. Завтра я буду искать его и вспомню все, что он должен мне и нашему люду.
– Завтра многие станут его искать. Я давно берегу для него стрелу.
– Не береги, Талай. Завтра все стрелы будут подсчитаны.
Мы остановились. Огни костров остались в стороне, и только звезды освещали ночь. Холодный степной воздух превращался от дыхания в дымку. Ветер сползал с холма, струился у земли, овевал тело. Мне хотелось вобрать и запомнить все, что было в тот миг, что жило в моем сердце. Но страшное спокойствие, тяжелое, равнодушное, заполнило меня. Где мое безумие воина? Где решимость и ярость? Все спало в степи, спали и мои чувства.
Талай, верно, видел, что творится во мне, и сам чуял так же. Мы молча стояли и даже не смотрели друг на друга. Вот мы прощаемся, текли во мне мысли, и может, завтра кто-то из нас шагнет в Бело-Синее, но нет сил сказать то, что знает и ждет каждый из нас. Отчего так? Или не сто?ит ничего говорить? Свободным в битве легче, а слова ничего не изменят.
– Спи крепко, царевна, – сказал наконец Талай и сжал мою руку у локтя.
Теплой волной обдало меня с головы до ног от его прикосновения, этот жар родился внизу живота и разлился по всему телу. Все мускулы подтянулись, и я глубоко вздохнула, не в силах сдержать себя.
– Доброго ветра, конник, – только и смогла вымолвить.
Талай отпустил мою руку, развернулся и ушел к своему шатру.
О той битве, что случилась на следующий день, многого не скажу. Отец учил не говорить о бое, который прошел. Доброму воину сказать о нем нечего – его руки рубились, а сердце оставалось холодным. А худой воин скажет много, но все соврет: его руки дрожали, и все казалось страшнее. Мои руки рубились, мое сердце забыло себя. Но как рассказать о тех страданиях, что я видела, о победах тех воинов, кто лег у подножия Зубцовых гор и уже о себе не скажет ни доброго, ни дурного? Мое сердце плачет, мое сердце сжимается от любви к моему народу, но многого я не скажу.
Утро занялось теплым. Степь пахла пряно, кобылки сухо трещали, разлетаясь из-под ног. До света отец построил воинов, и, когда сошла муть, войско предстало в боевом порядке. Солнце сияло на золоте зверьков на шапках. Солнце играло на сбруе коней. Как на праздник одеты были воины, начистили упряжь, обновили щиты. Как на праздник весны легко и весело смотрели.
Степские тяжелой бурой волной поднялись разом и двинулись к нашему берегу. Отец выехал вперед и стал вызывать Атсура. Если выходит битва люд к люду, сначала один на один бьются вожди. Но Атсур не явился. На холме гарцевал, вдали от берега. Это видели и наши воины, видели и его люди. Трижды вызывал его отец, но он не спустился. В теплеющем воздухе тяжелым было молчание людского моря, как гудит натянутый конский волос на ветру, так, казалось, гудел сам воздух и со звоном готов был порваться.
Первая стрела, тяжелая, будто сонная, полетела со стороны степских, шаркнув, упала плашмя к конским ногам. Ни движения,
