положил по экземпляру каждой книги с обеих сторон подушки, надеясь, что перед смертью король повернет голову направо или налево, – и по первому предложению внутри соответствующей книги можно будет понять, к какому выводу пришел монарх… Но тот умер, так и не повернув головы и смотря прямо перед собой.
Это произошло тысячу лет назад. Книги до сих пор издаются. Они стали частью нашего образа жизни и нашего мировоззрения, источником бесконечных споров и…
– У этой истории есть конец? – спросил он, подняв руку.
– Нет. – Кай самодовольно улыбнулся. – Конца нет. Но в этом-то и заключается смысл.
Он покачал головой, поднялся и вышел из кают-компании.
– Но если у чего-то нет конца, – прокричал ему вслед Кай, – это вовсе не означает, что оно не может иметь…
Он прошел по коридору, закрыл за собой дверь лифта. Кай заерзал в своем кресле, глядя на показания лифтового табло: кабина остановилась в центре корабля.
– …разрешения, – тихим голосом договорил Кай.
Спустя примерно полгода после пробуждения он чуть не убил себя.
Он находился в кабине лифта и смотрел на фонарик, который медленно вращался в центре кабины. Фонарик он оставил включенным, а все остальное освещение выключил, наблюдая, как крохотная светящаяся точка медленно движется вдоль округлой стены кабины – медленно, как стрелка часов.
Он вспомнил прожектора «Стаберинде». Как же далеко он теперь от тех мест… Так далеко, что сияние солнца отсюда, наверное, кажется слабее света прожектора, если смотреть из космоса.
Он не знал, почему эта мысль так на него подействовала, но поймал себя на том, что начинает снимать шлем.
И остановился. Открыть скафандр, находясь в вакууме, было делом не простым. Он знал, что делать на каждом этапе, но на это требовалось время. Он смотрел на белую точку света от луча фонарика – на стене, неподалеку от его головы. Точка постепенно приближалась по мере вращения фонарика. Надо готовить скафандр к снятию шлема; если луч фонарика попадет ему в глаза (нет, на лицо, на любую часть головы) до этого, он остановится и вернется назад, будто ничего не случилось. Если же луч фонарика не успеет коснуться его лица, он снимет шлем и умрет.
Он позволил себе роскошь потонуть в воспоминаниях, а руки тем временем продолжали медленно двигаться, и если не вмешиваться в эти действия, давление воздуха в конце концов сорвало бы шлем с его головы.
«Стаберинде», громадный металлический корабль, застрявший в камне (а также каменный корабль, сооружение, застрявшее в воде), и две сестры. Даркенс, Ливуета (и конечно, в тот момент он понимал, что берет их имена или нечто похожее для изобретения того имени, под которым скрылся теперь). И Закалве. И Элетиомель. Элетиомель ужасный, Элетиомель Стульщик…
Скафандр начал подавать сигналы тревоги, предупреждая, что его действия очень опасны. Световое пятно было в нескольких сантиметрах от его головы.
Закалве. Он попытался спросить себя, что значит для него это имя. Что оно значит для кого бы то ни было? Спросить всех там, дома: с чем связано для них это имя? С войной, вспомнили бы они, наверное, тут же; с великим родом, ответили бы те, чья память простиралась достаточно далеко; с трагедией, сказали бы те, кто знал эту историю.
Он снова увидел стул, маленький и белый, – и закрыл глаза, ощущая горький вкус в горле.
Он открыл глаза. Оставалось еще три клапана, потом один быстрый поворот… он посмотрел на кружочек света и не увидел его – настолько тот был близок к шлему, к его голове. Фонарик в центре кабины был направлен почти прямо на него, линза посверкивала. Он расстегнул один из трех оставшихся клапанов. Раздалось едва слышное шипение.
Мертвец, подумал он, видя перед собой бледное лицо девушки, и расстегнул следующий клапан. Шипение не стало громче.
В уголке шлема – там, куда должен был прийти луч фонарика, – сделалось ярче.
Металлический корабль, каменный корабль, необычный стул. Он почувствовал, как слезы подкатываются к глазам, и одна его рука – та, что не была занята расстегиванием клапанов, – дотронулась до груди, где под множеством слоев синтетической ткани скафандра, под нательной одеждой, была маленькая складка кожи, прямо над сердцем, шрам двадцатилетней давности или даже семидесятилетней – смотря как считать.
Фонарик качнулся; в тот миг, когда он отстегнул последний клапан и пятнышко света переместилось на его лицо, лампочка мигнула и погасла.
Он смотрел перед собой. В кабине царила почти полная темнота. Крохотная толика света поступала из коридора: слабое красное сияние от почти- мертвецов и тихо следящего за ними оборудования.
Погас. Фонарик погас. Села батарейка или просто сломался – не важно. Фонарик погас. Не осветил его лица. Скафандр снова издал предупреждающее «бииип», сообщая об утечке воздуха, который уходил с тихим шипением.
Он посмотрел вниз – на руку, лежавшую у него на груди.
Он посмотрел назад – туда, где должен был находиться фонарик, невидимый в центре кабины в центре корабля, преодолевшего половину пути.
«Как же мне теперь умереть?» – подумал он.
