доберусь, даже в виде головешки, тем более – целым и на своих ногах.
Целым, но не сказать чтоб невредимым. Скафандр тоже. Я ранен. Ранен и скафандр, что в некотором смысле еще хуже.
Работает он по большей части на внешних источниках энергии, поглощая, как может, солнечный свет, но настолько неэффективно, что по ночам ему приходится отдыхать, и тогда мы оба спим. Разрушены коммуникационная система и антиграв; сильно повреждены регенерационный и медицинский блоки. Кроме того, есть еще небольшая утечка, которую нам никак не удается выявить. Мне страшно.
Медицинский блок сообщает, что у меня внутреннее кровотечение и мне не следует ходить. Но мы, обговорив это, пришли к выводу, что наша единственная надежда – идти, двигаться в более-менее верном направлении, рассчитывая, что нас увидят с базы. К ней мы и держали путь изначально – в модуле. База расположена в тысяче километров к югу от северной ледяной шапки. Мы упали к северу от экватора, но как далеко к северу, неизвестно. Да, путь предстоит неблизкий – нам обоим.
– Как ты там?
– Отлично, – отвечает скафандр.
– Ну и сколько нам сегодня, по-твоему, удастся пройти?
– Может быть, километров двадцать.
– Не очень много.
– Ты еще не поправился. Станет тебе получше, пойдем бодрее. Ты был совсем плох.
Совсем плох. Внутри шлема все еще сохраняются остатки рвоты и капельки засохшей крови – я их вижу. Запаха они уже не издают, но вид имеют далеко не аппетитный. Сегодня ночью я попытаюсь их счистить.
Меня беспокоит, что, помимо всего прочего, скафандр не до конца со мной откровенен. Он говорит, что, на его взгляд, наши шансы – пятьдесят на пятьдесят, но я подозреваю, что на самом деле он толком этого не знает. Или знает, что дела обстоят гораздо хуже, чем он мне говорит. Вот что бывает, когда у тебя умный скафандр. Но именно такой я и просил – мой выбор, жаловаться не на кого. И потом, не будь скафандр таким умным, меня, возможно, уже не было бы в живых. Он сумел доставить сюда нас двоих из разбитого модуля через разреженную атмосферу, а я в это время был без сознания после взрыва. Стандартный скафандр, возможно, сделал бы все это не хуже, но, наверно, этого было бы недостаточно; мы прошли просто по краю бездны.
Бедра болят. Земля тут довольно ровная, но время от времени приходится преодолевать небольшие склоны и двигаться по неровной поверхности. Ступни тоже не в порядке, но бедра беспокоят меня больше. Не знаю, смогу ли я идти весь день, на что рассчитывает скафандр.
– Сколько мы прошли вчера?
– Тридцать пять километров.
Все это расстояние скафандр преодолел сам – нес меня, как мертвое тело. Он поднялся и пошел, удерживая меня внутри, чтобы я не стукался о стенки. Он шел, а матовые остатки его разбитых аварийных фотоэлементов волочились следом по пыльной земле, словно крылья странного искалеченного насекомого.
Тридцать пять. Я еще и десятой части этого не прошел.
Нет, придется мне идти и идти – не могу я разочаровать скафандр. Не хочу его подводить. Ему пришлось сильно постараться, чтобы мы попали сюда живыми, и вчера он проделал весь этот путь сам, поддерживая меня, пока я закатывал глаза, бредил, бормотал что-то о хождении во сне и живых мертвецах… Так что я не могу его подвести. Если я не выстою, это будет плохо для нас обоих: шансы выжить у скафандра тоже уменьшатся.
Склон идет все вниз и вниз. Земля до одурения ровная, неизменно ржаво-коричневая. Меня пугает, что тут нет никакого разнообразия, почти никаких признаков жизни. Иногда мы видим пятно на камне, что может говорить о растительности, но точно я не могу сказать, а скафандр не знает: его наружные глаза и тактильные органы по большей части сгорели при падении, анализатор же не в лучшем состоянии, чем антигравитационник или приемопередатчик. Информация о планете, введенная в скафандр, включала лишь скудные сведения об экологии, так что мы даже теоретически не знаем, что это за пятна – растения или нет. Может быть, мы здесь – единственная жизнь, может быть, тут на тысячи километров вокруг нет ничего живого, мыслящего. Ужас!
– Ты о чем думаешь?
– Ни о чем, – говорю я ему.
– Говори. Ты должен говорить со мной.
Но что я могу сказать? И зачем вообще с ним говорить?
Полагаю, он хочет, чтобы я говорил: так легче забыть об этой монотонной ходьбе, о топанье моих ног по охряной почве этой пустынной местности.
Помню, когда я еще находился в состоянии шока после взрыва, когда бредил в самый первый день, мне казалось, что я стою поодаль от нас обоих и вижу раскрытый скафандр, из которого мой драгоценный загрязненный воздух уходит в эту разреженную атмосферу, вижу себя, умирающего в этом безвоздушном холоде, потом вижу, как скафандр медленно и устало выталкивает меня наружу, одеревенелого и голого: вывернутая кожа ящерицы, рожденная обратно куколка. Он оставляет меня, худого и обнаженного – ужасно глупый вид, – на пыльной земле и идет прочь, легкий и пустой.
И может, я до сих пор боюсь, что он сделает это, потому что вместе мы можем погибнуть оба, а скафандру одному гораздо легче остаться в живых. Он может пожертвовать мной, чтобы спасти себя. Люди именно так и поступают.
