Выбор оружия. Последнее слово техники (сборник)

– Ах так. – Он посмотрел на книгу (меня смутила слишком яркая обложка, и я засунул книжку куда подальше). – Вы студент?

– Да. Вернее, нет. Был студентом. Закончил в этом году.

– Вот как. Небось наукой занимаетесь?

– Английским.

– Вот как. Но наука вам нравится?

Уверен, именно так он и сказал. На следующий день я записал большую часть нашего разговора и пару месяцев спустя написал об этом стихотворение – «Джек». Будь у меня те мои заметки, они бы подтвердили, что именно так он и сказал: «Но наука вам нравится?»

Так мы перешли к теме, о которой он всегда хотел поговорить.

Он – да, звали его Джек – не мог понять, как это люди рассуждают о событиях, случившихся миллионы лет назад. Как вообще человек может утверждать, что то-то и то-то произошло там-то и там-то, тогда-то и тогда-то? Он этого не понимал. Он был христианин, и Библия представлялась ему источником куда как более основательным.

Ты знаешь, что такое тоска смертная? Мы были в дороге уже два часа и даже Нортгемптона еще не проехали, и я был обречен (возможно, до самого конца пути, судя по акценту моего попутчика) сидеть рядом с древним старикашкой, который считал, что вселенная была создана в пять вечера, в 4004 году до нашей эры. Черт бы его драл.

Я был молод и глуп и на самом деле попытался объяснить (я смотрел программу «Горизонт» и иногда перелистывал «Нью сайентист»).

Пусть теперь стихотворение перебьет мой рассказ (пишу по памяти, так что не суди слишком строго).

И боже мой, читатель, что я мог?
Да, сделал я несмелую попытку,
Сказал, что все взаимосвязано, что физики
И химии законы, благодаря которым
Он сидит в автобусе, урчащем на шоссе,
На протяжении веков определяли жизнь.
Упомянул я углерод 14
И длительный его полураспад,
Ориентацию магнитных линий,
Впечатанных в породу
Огнем пожаров древних,
Окаменелости назвал и континентов дрейф,
Эрозию и непрерывность
И неизбежность перемен…
Но с первых самых слов,
Да что там говорить – еще до них
Я знал, что вопиет в пустыне мой глас.
А где-то в глубине,
За всем этим набором дилетантщины
Нечто похожее гораздо больше
На то «я», что было мной в реальности,
В очки его смотрело и слушало.

Старинные очки в оправе толстой
Со слоем пыли.
Перхоть, мертвые чешуйки старой плоти,
Волоски, что слиплись от сала кожного
И пота, царапины на стеклах – все это
Смотреть ему мешало, даже если бы
Глаза его не сдали с тех времен,
Когда диоптрии ему назначил окулист.
Та въевшаяся в стекла муть,
Безлично- обезличенная грязь
Лишала их какого-либо смысла,
Эти линзы. Но как глаза за ними —
Эти старческие мутные глаза —
Могли бы разглядеть, что стекла
В их виде нынешнем
Мешают только им смотреть на мир?

(В те времена я практически не пользовался рифмой, считая ее лишь одним поэтическим средством в ряду прочих.) Там было что-то еще – рассуждения о «видимости», о туманности мышления и все в таком роде, но я это опускаю, чтобы без дальнейших задержек привести концовку:

Но он был глух ко всем моим словам.
Сорвал я голос,
Но наконец доехали мы до Шотландии, и он сошел —
сестра его ждала в каком-то маленьком,
   дождем избитом городке.
Ну как? Идем дальше.

Прошлая неделя. Я с основным ядром Литературной творческой группы сидел в поезде-экспрессе. Мы направлялись в Лондон на чтения в Институт современных искусств (Кэти Акер, Мартин Миллар и др.). Я сидел напротив Мо – симпатичного индийца с усиками и очень умного. Почему он выбрал нас, а не Оксфорд или Кембридж – одному богу известно. Я вылил содержимое маленькой бутылочки «феймос граус» в пластиковый стакан и вытащил книгу, которую собирался читать, и тут Мо… напрягся. Я плоховато разбираюсь в телесном языке. Я знаю, что многое проходит мимо меня (понимаешь – я ведь слушаю, что мне говорят), но, такое ощущение, Мо вдруг превратился в ледяную статую, и эти волны холодной враждебности стали накатываться на меня через стол. Другие тоже это заметили и замерли.

Значит, я вытащил «Сатанинские стихи» Салмана Рушди из рюкзака, так? А Мо сидит на своем месте и ждет, что сейчас эта книга начнет коробиться, морщиться и наконец прямо у меня в руках займется огнем.

Я не знаю, слышал ли ты про шумиху вокруг этого романа. Новость не то чтобы для первых страниц, и пусть так будет и дальше – но после выхода книги много мусульман требовали ее запрета, изъятия или чего уж там, потому что она содержит (как они утверждают) нечто богохульственное против Корана. Я разговаривал на тему авторской свободы и религиозного цензорства в нескольких аудиториях, но роман так до сих пор и не прочитал, и мне не приходило в голову, что кто-нибудь вроде Мо (которого не было ни в одной из этих аудиторий) может оказаться на стороне плохих ребят.

– Мо, что-то случилось?

– Это плохая книга, мистер Манро, – сказал он, глядя на книгу, а не на меня. – Она злая, кощунственная. – (Остальные погрузились в смущенное молчание.)

– Слушайте, Мо, если эта книга оскорбляет вас, я ее уберу, – сказал я (и так и сделал). – Но я думаю, мы должны поговорить об этом. Итак, я сам еще не читал этой книги, но на днях я говорил с доктором Меткафом, и он сказал, что куски, которые кое у кого вызывают протест… это всего две-три страницы, не больше, и он не понимает, почему вокруг этого столько шума. Я хочу сказать, ведь это лишь роман, Мо. Это не… религиозный трактат. Это же