ресницы, ярко-рыжие волосы в тускло-серой земле. Губы у нее фиолетовые, чуть приоткрытые, как будто она может в любую секунду сделать вдох. Мое собственное дыхание замирает, и стук сердца отдается грохотом в ушах.
На мгновение не могу понять, в каком я теле: в том, что в могиле, или в зеркале.
Нет. Я – не она.
Потом снова стою перед зеркалом и смотрю на исхудавшее тело, завернутое в полотенце. Не мое тело – что-то другое. Что-то воссозданное.
Полотенце больно трет кожу. Я его сбрасываю. Тарвера здесь нет, и никто не увидит этого тела – только я.
Я закрываю глаза, чтобы не видеть лица в зеркале. Пока не нашла могилу, я была пленницей в собственном теле и чувствовала необъяснимое желание общения, прикосновений, любви, но была не в силах его осуществить. Теперь же я лишь отголосок, обитающий в статуе – в память о Лилиан, когда-то здесь жившей.
Прежняя Лилиан, которую любил Тарвер, вытерлась бы досуха полотенцем, расчесала бы волосы, чтобы они стали блестящими и гладкими. Она стояла бы так близко рядом с ним, что он чувствовал бы ее тепло, руки легко касались бы одна другую, ее волосы щекотали бы ему плечо, и тогда он не выдержал бы и пылко обнял ее. Она любила бы его.
Проведя всю жизнь среди балов и салонов, модельеров и высокой моды, флирта и козней, та Лилиан впервые ожила здесь.
Но кто такая я?
Тарвер уверен, что я – это я, его девушка, но откуда он знает? Я хочу ему верить. Иногда почти верю. Я хочу верить, что я больше, чем иллюзия. Но когда одеваюсь и ткань царапает мою обнаженную чувствительную кожу, то думаю, что я не больше, чем воспоминание.
Когда Тарвер возвращается, я уже оделась, собрала в пучок мокрые волосы, с которых по затылку стекают холодные капли, почистила зубы, выпила воды, чтобы сухие губы не были такими бескровными.
Тарвер стоит в дверном проходе и улыбается мне.
– Лилиан, – говорит он.
Он думает, что я не вижу, как он тянется ко мне, а потом останавливается. Это движение столь мимолетное, что его едва можно заметить. Мысленно я кричу ему не произносить это имя – Лилиан. Отголосок.
Если бы он его не произносил, я бы уже исчезла.
Он старается сделать пустую спальню жилой и по-домашнему уютной. Знаю, Тарвер делает это ради меня, но еще он не привык сидеть без дела. Он видит, что я потихоньку разваливаюсь. И разрывается: хочет, чтобы я помогла ему разобраться в документах и вскрыть защитный механизм, и не хочет, чтобы я спускалась под станцию и все больше слабела, находясь близко к той двери.
Он не знает, что мне нужны его прикосновения, что больше всего на свете я хочу броситься ему в объятия. Тело до сих пор саднит, но мне все равно. Я хочу почувствовать, как его пальцы касаются моих волос, как его губы целуют лицо. Мне так отчаянно нужны его тепло и сила. Хочу ощущать это каждую секунду, пока я здесь, пока не исчезла навеки.
Но я не его Лилиан. Не могу думать о том, кто я такая или кем я стала, позволять ему прикасаться к себе. Мне осталось лишь найти способ спасти Тарвера и вернуть его домой. Это побуждало меня не сдаваться до того, как я умерла на поляне. Если в любое мгновение я могу превратиться в пыль и с этим ничего не поделать, то я должна хотя бы завершить начатое.
Я могу его спасти.
Он лучше переносит воздействие энергетического поля в недрах станции, силы, исходящей из-за двери. Но он не разбирается в электронике, поэтому я осторожно разбираю стеновые панели, изучаю микросхемы, пытаюсь вскрыть замок, замкнув провода. Я думаю, он до сих пор не уводит меня силой от круглой двери в подвале только потому, что считает ее нашей единственной надеждой на спасение.
Все, что здесь случилось, вело нас к этой двери. Тарвер думает, что сможет использовать то, что спрятано внутри, если попадет туда. Он думает, что это сохранит мне жизнь.
Но как сохранить жизнь тому, кто уже мертв?
Мне кажется, я уже знаю, что за дверью. Дрожь, металлический привкус во рту, головокружение – все это случается всякий раз, когда мне являются видения. И все эти ощущение в разы усиливаются, когда я подхожу близко к двери.
Я чувствую шепоты за дверью. Они чего-то отчаянно хотят, но не в силах это сделать и только пытаются достучаться до нас мысленно. Они заперты. Они ждут.
И я начинаю понимать, что они от нас хотят. Все-таки я тоже узница в разваливающемся теле. Я понимаю лучше Тарвера, какие страдания это причиняет.
Я больше так не могу. Мне все сложнее сосредоточиться. Невольно представляю, что их страдания – мои страдания. Они застряли между жизнью и смертью и не в силах прекратить эту пытку. Когда откроем дверь, я должна сделать все, чтобы включить электропитание и отправить сигнал, а не поддаться порыву и дать им то, что они хотят.
