Он с удовольствием повторил.
– С ума сойти, – честно сказал я.
– Такова цена красоты, – объяснил он. – Вы пришли сюда заурядным туристом, а уходите царем природы. Разве не так?
– Самозванцем я ухожу, – пробормотал я, доставая деньги.
– Ну-ну, не так горько, – вкрадчиво сказал он. – Даже я не знаю этого наверняка. Да и вы не уверены… Еще два доллара, пожалуйста… Благодарю вас. Вот пятьдесят пфеннигов сдачи… Вы ничего не имеете против пфеннигов?
Я ничего не имел против пфеннигов. Мне хотелось скорее уйти.
В вестибюле я некоторое время постоял, приходя в себя, глядя через стеклянную стену на металлического Владимира Сергеевича. В конце концов, все это очень не ново. В конце концов, миллионы людей совсем не то, за что они себя выдают. Но этот проклятый парикмахер сделал меня эмпириокритиком. Реальность замаскировалась прекрасными иероглифами. Я больше не верил тому, что вижу в этом городе. Залитая стереопластиком площадь в действительности, наверное, вовсе не была красива. Под изящными очертаниями автомобилей мнились зловещие, уродливые формы. А вон та прекрасная, милая женщина на самом деле, конечно, отвратительная, вонючая гиена, похотливая, тупая хрюшка. Я закрыл глаза и помотал головой. Старый дьявол…
Неподалеку остановились два лощеных старца и принялись с жаром спорить о преимуществах фазана тушеного перед фазаном, запеченным с перьями. Они спорили, истекая слюной, чмокая и задыхаясь, щелкая друг у друга под носом костлявыми пальцами. Этим двум никакой мастер помочь не смог бы. Они сами были мастерами и не скрывали этого. Во всяком случае, они вернули меня к материализму. Я подозвал портье и спросил, где ресторан.
– Прямо перед вами, – сказал портье и, улыбнувшись, поглядел на спорящих старцев. – Любая кухня мира.
Вход в ресторан я принял за ворота в ботанический сад. Я вошел в этот сад, раздвигая руками ветви экзотических деревьев, ступая то по мягкой траве, то по неровным плитам ракушечника. В пышной прохладной зелени гомонили невидимые птицы, слышались негромкие разговоры, звяканье ножей, смех. Мимо моего носа пролетела золотистая птичка. Она с натугой тащила в клюве маленький бутерброд с икрой.
– Я к вашим услугам, – сказал глубокий бархатный голос.
Из зарослей выступил мне навстречу величественный мужчина со щеками на плечах.
– Обед, – коротко сказал я. Не люблю метрдотелей.
– Обед… – повторил он значительно. – Обед в обществе? Отдельный столик?
– Отдельный столик. А впрочем…
В руке у него мгновенно появился блокнот.
– Мужчину вашего возраста будут рады видеть у себя за столом миссис и мисс Гамилтон-Рэй…
– Дальше, – сказал я.
– Отец Жофруа…
– Я предпочел бы аборигена, – сказал я.
Он перевернул листок.
– Только что сел за стол доктор философии Опир.
– Пожалуй, – сказал я.
Он спрятал блокнотик и повел меня по дорожке, выложенной плитами песчаника. Где-то вокруг разговаривали, ели, шипели сифонами. В листве разноцветными пчелами метались колибри. Метрдотель почтительно осведомился:
– Как прикажете вас представить?
– Иван. Турист и литератор.
Доктору Опиру было под пятьдесят. Он сразу понравился мне, потому что немедленно, без всяких церемоний, прогнал метрдотеля за официантом. Он был румяный, толстый и непрерывно и с удовольствием говорил и двигался.
– Не затрудняйтесь, – сказал он, когда я потянулся за меню. – Все уже известно. Водка, анчоусы под яйцом – у нас их называют пасифунчиками, – картофельный суп «лике»…
– Со сметаной, – вставил я.
– Разумеется!.. Паровая осетрина по-астрахански, ломтик телятины…
– Я хочу фазанов. Запеченных с перьями.
– Не надо: не сезон… Ломтик говядины, угорь в сладком маринаде…
– Кофе, – сказал я.
– Коньяк, – возразил он.
– Кофе с коньяком.
– Хорошо. Коньяк и кофе с коньяком. Какое-нибудь бледное вино к рыбе и хорошую натуральную сигару…
