изможденный, с пористым носом. Оба смотрели на меня.
– Выпьем? – предложил я.
– Алкоголик, – сказал пористый нос.
– Не надо, не надо, Пэт, – сказал краснощекий. – Не заводись, пожалуйста.
– Если нужен «Девон», могу ссудить, – громко сказал я.
Они отшатнулись. Пористый нос принялся осторожно озираться. Краем глаза я заметил, что несколько лиц повернулись в нашу сторону и выжидательно застыли.
– Пошли, Пэт, – сказал вполголоса краснощекий. – Пошли, ну его совсем.
Кто-то положил руку мне на плечо. Я оглянулся и увидел загорелого красивого мужчину с мощными мышцами.
– Да? – сказал я.
– Приятель, – сказал он доброжелательно, – брось ты это дело. Брось, пока не поздно. Ты «Носорог»?
– Я гиппопотам, – сострил я.
– Не нужно, я серьезно. Тебя, может, побили?
– До синяков.
– Ладно, не расстраивайся. Сегодня тебя, завтра ты… А «Девон» и все прочее – это дрянь, ты уж мне поверь. Много на свете дряни, а это уж всем дряням дрянь, понимаешь?
Девочка с челкой посоветовала мне:
– Тресни ему по зубам, чего он суется… Шпик паршивый…
– Налакалась, дура, – спокойно сказал загорелый и повернулся к нам спиной. Спина у него была огромная, обтянутая полупрозрачной рубашкой и вся в круглых буграх мускулов.
– Не твое дело, – сказала девочка ему в спину. Затем она сказала мне: – Слушай, друг, позови бармена, я никак не докричусь.
Я отдал ей свой стакан и спросил:
– Чем бы заняться?
– А сейчас все пойдем, – ответила девочка. Проглотив спиртное, она сразу осоловела. – А заняться – это как повезет. Не повезет, так никуда не пробьешься. Или деньги нужны, если к меценатам. Ты приезжий, наверное? У нас эту горькую никто не пьет. Как там у вас, рассказал бы… Не пойду я сегодня никуда, пойду в Салон. Настроение паршивое, ничего не помогает… Мать говорит: заведи ребенка. А ведь тоже скука, на что он мне сдался…
Она закрыла глаза и опустила подбородок на сплетенные пальцы. Вид у нее был какой-то наглый и обиженный одновременно. Я попытался ее расшевелить, но она перестала обращать на меня внимание и вдруг снова принялась орать: «Бармен! Пи-ить! Ба-армен!» Я поискал глазами Вузи. Ее нигде не было видно. Кафе стало пустеть. Все куда-то заспешили. Я тоже слез с табурета и вышел. По улицам потоком шли люди. Все они шли в одном направлении, и минут через пять меня вынесло на площадь. Площадь была большая и плохо освещенная – широкое сумрачное пространство, окаймленное световым кольцом фонарей и витрин. И она была полна людьми.
Люди стояли вплотную друг к другу, мужчины и женщины, подростки, парни и девушки, переминались с ноги на ногу и чего-то ждали. Разговоров почти не было слышно. То там, то здесь разгорались огоньки сигарет, озаряя сжатые губы и втянутые щеки. Потом в наступившей тишине начали бить часы, и над площадью ярко вспыхнули гигантские плафоны. Их было три: красный, синий и зеленый, неправильной формы, в виде закругленных треугольников. Толпа колыхнулась и замерла. Вокруг меня тихонько задвигались, гася сигареты. Плафоны на мгновение погасли, а затем начали вспыхивать и гаснуть поочередно: красный – синий – зеленый, красный – синий – зеленый… Я ощутил на лице волну горячего воздуха, вдруг закружилась голова. Вокруг шевелились. Я поднялся на цыпочки. В центре площади люди стояли неподвижно; было такое впечатление, словно они оцепенели и не падают только потому, что сжаты толпой. Красный – синий – зеленый, красный – синий – зеленый… Одеревеневшие запрокинутые лица, черные разинутые рты, неподвижные вытаращенные глаза. Они там даже не мигали под плафонами… Стало совсем уж тихо, и я вздрогнул, когда пронзительный женский голос неподалеку крикнул: «Дрожка!» И сейчас же десятки голосов откликнулись: «Дрожка! Дрожка!» Люди на тротуарах по периметру площади начали размеренно хлопать в ладоши в такт вспышкам плафонов и скандировать ровными голосами: «Дрож-ка! Дрож-ка! Дрож-ка!» Кто-то уперся мне в спину острым локтем. На меня навалились, толкая вперед, к центру площади, под плафоны. Я сделал шаг, другой, а затем двинулся через толпу, расталкивая оцепеневших людей. Двое подростков, застывших, как сосульки, вдруг бешено забились, судорожно хватая друг друга, царапаясь и колотя изо всех сил, но их неподвижные лица по- прежнему были запрокинуты к вспыхивающему небу… Красный – синий – зеленый, красный – синий – зеленый. И так же неожиданно подростки вдруг замерли. И тут, наконец, я понял, что все это необычайно весело. Мы все хохотали. Стало просторно, загремела музыка. Я подхватил славную девочку, и мы пустились в пляс как раньше, как надо, как давным-давно, как всегда, беззаботно, чтобы кружилась голова, чтобы все нами любовались, а мы отошли в сторонку, и я не отпускал ее руки, и совсем ни о чем не надо было говорить, и она согласилась, что шофер – очень странный человек. Терпеть не могу алкоголиков, сказал Римайер, этот пористый нос – самый настоящий алкоголик, а как же «Девон», сказал я, как же без «Девона», когда у нас замечательный зоопарк, быки любят лежать в трясине, а из трясины все время летит мошкара, Рим, сказал я, какие-то дураки сказали, что тебе пятьдесят
