– Вот именно. Очень плохо. И вам не следует его беспокоить. Ни сегодня, ни в другие дни.
Кажется, я пришел вовремя, подумал я. И надеюсь, не опоздал.
– Вы его родственник? – спросил я. Я был очень миролюбив.
Он осклабился.
– Я его друг. Самый близкий в этом городе. Можно сказать, друг детства.
– Это очень трогательно, – сказал я. – А вот я – его родственник. Все равно что брат. Давайте вместе зайдем и вместе посмотрим, что могут сделать для бедняги Римайера его друг и его брат.
– Может быть, брат уже сделал для Римайера достаточно?
– Ну что вы… Я только вчера приехал.
– А у вас нет здесь случайно других братьев?
– Я думаю, их нет среди ваших друзей, – сказал я. – Римайер – исключение…
Пока мы несли всю эту чушь, я внимательно его рассматривал. Он не выглядел слишком уж ловким человеком, даже если учесть мое больное плечо. Но он все время держал руку в кармане, и хотя я был почти убежден, что он не станет стрелять в отеле, рисковать мне не хотелось. Тем более что мне приходилось слышать о квантовых разрядниках ограниченного действия.
Мне много раз ставили в упрек, что мои намерения отчетливо видны на моей физиономии. А Оскар, по-видимому, был достаточно проницательным человеком. С другой стороны, в карманах у него ничего подходящего явно не было, и руки в карманах он держал зря. Он отступил от двери и сказал:
– Заходите…
Мы вошли. Римайер действительно был плох. Он лежал на кушетке, накрытый сорванной портьерой, и неразборчиво бредил. Стол в номере был перевернут, посредине комнаты валялась в луже спиртного разбитая бутылка, и всюду была разбросана смятая мокрая одежда. Я подошел к Римайеру и сел так, чтобы не терять из виду Оскара, который встал у окна, опершись задом на подоконник. Глаза у Римайера были открыты. Я наклонился над ним.
– Римайер, – позвал я. – Это я, Иван. Ты узнаешь меня?
Он тупо глядел мне в лицо. На подбородке у него виднелась под щетиной свежая ссадина.
– Ты уже там… – пробормотал он. – Рыбарей… Чтобы долго… Не бывает… Ты не обижайся… Мешал очень… Не терплю…
Это был бред. Я посмотрел на Оскара. Оскар жадно слушал, вытянув шею.
– Нехорошо, когда просыпаешься… – бормотал Римайер. – Никому… просыпаться… Начинают… Тогда не просыпаться…
Оскар не нравился мне все больше и больше. Мне не нравилось, что он слушает бред Римайера. Мне не нравилось, что он оказался здесь раньше меня. И еще мне не нравилась ссадина на подбородке Римайера, совсем свежая. Рыжая морда, подумал я, глядя на Оскара, как же от тебя избавиться?
– Надо вызвать врача, – сказал я. – Почему вы не вызвали врача, Оскар? По-моему, это делириум тременс…
Я сейчас же пожалел о сказанном. От Римайера, к моему немалому изумлению, совсем не пахло спиртным, и Оскар, очевидно, хорошо знал это. Он ухмыльнулся и спросил:
– Делириум тременс? Вы уверены?
– Нужно немедленно вызвать врача, – повторил я. – И сиделок.
Я опустил руку на телефонную трубку. Он моментально подскочил ко мне и положил ладонь на мою руку.
– Зачем же вы? – сказал он. – Давайте лучше я вызову врача. Вы тут человек новый, а я знаю отличного врача.
– Ну какой там у вас врач… – возразил я, глядя на ссадину у него на костяшках пальцев. Эта ссадина тоже была свежая.
– Отличный врач. Как раз специалист по белой горячке.
– Вот видите, – сказал я. – А может быть, у Римайера и нет никакой белой горячки.
Римайер вдруг сказал:
– Так я велел… Альзо шпрахт Римайер… Наедине с миром…
Мы оглянулись на него. Он говорил высокомерно, но глаза его были закрыты, а лицо в складках дряблой серой кожи казалось жалким. Сволочь, подумал я про Оскара, имеет наглость торчать здесь. У меня вдруг мелькнула дикая мысль, показавшаяся мне в тот момент очень удачной: свалить Оскара толчком в солнечное сплетение, связать и заставить немедленно выложить все, что он знает. Знает он, вероятно, много. А может быть, и все. Он смотрел на меня, и в его бледных глазах были страх и ненависть.
– Хорошо, – сказал я. – Пусть врача вызовет портье.
Он убрал руку, и я позвонил портье. В ожидании врача я сидел возле Римайера, а Оскар ходил из угла в угол, перешагивая через лужу спиртного. Я следил за ним краем глаза. Он вдруг нагнулся и поднял что-то с пола. Что-то маленькое и пестрое.
– Что это там? – спросил я равнодушно.
Он поколебался немного, а затем бросил мне на колени плоскую коробочку с пестрой этикеткой.
– А, – сказал я и поглядел на Оскара. – «Девон».
