мертвые… трупные…
Я сходил в гостиную и принес ему воды. Он выпил полный стакан и сказал:
– А вы скоро уедете?
– Да нет, что ты, – сказал я, похлопывая его по спине. – Я же только что приехал.
– Можно, я у вас ночевать буду?
– Конечно.
– Сначала у меня замок был, а сейчас она у меня замок зачем-то сняла. А зачем сняла – не говорит…
– Ладно, – сказал я. – Будешь спать у меня в гостиной. Хочешь?
– Да.
– Вот, запирайся там и спи на здоровье. А я тогда в спальню через окно забираться буду.
Он поднял голову и пристально посмотрел мне в лицо.
– Думаете, у вас двери запираются? Я тут все знаю. У вас ведь тоже не запираются.
– Это у вас они не запираются, – сказал я по возможности небрежно. – А у меня они запираться будут. На полчаса работы.
Он неприятно, как взрослый, засмеялся.
– Вы сами-то боитесь. Ладно, я пошутил. Запираются они у вас, не бойтесь.
– Дурачина ты, – сказал я. – Я же тебе сказал, что ничего такого не боюсь. – Он испытующе смотрел на меня. – А замок я сделаю в гостиной для того, чтобы ты спал спокойно, раз уж ты такой боязливый. А я всегда сплю с открытым окном.
– Я же говорю, – сказал он, – я пошутил.
Мы помолчали.
– Лэн, – сказал я, – а кем ты будешь, когда вырастешь?
– А что? – сказал он. Он очень удивился. – Какая мне разница?
– Как так – какая разница? Тебе все равно, химиком ты будешь или барменом?
– Я же вам сказал: мы все про?клятые. От проклятия-то не уйдешь, как вы понять не можете, это же всякий знает.
– Что ж, – сказал я, – бывали и раньше про?клятые народы. А потом рождались дети, которые вырастали и снимали проклятие.
– А как?
– Это долго объяснять, дружище. – Я встал. – Я тебе это еще обязательно расскажу. А сейчас беги играй. Днем-то ты хоть играешь? Ну, вот и беги. А когда солнце сядет, приходи, я тебе постелю.
Он сунул руки в карманы и пошел к дверям. Там он остановился и сказал через плечо:
– А эту штучку из приемника вы лучше выньте. Вы думаете, это что такое?
– Гетеродин, – сказал я.
– Никакой это не гетеродин. Вы его выньте, а то вам плохо будет.
– Почему это мне плохо будет? – сказал я.
– Выньте, – сказал он. – Вы всех будете ненавидеть. Вы сейчас не про?клятый, а станете про?клятым. Кто вам его дал? Вузи?
– Нет.
Он умоляюще посмотрел на меня.
– Иван, выньте!
– Так и быть, – сказал я. – Выну. Беги играй. И никогда меня не бойся, слышишь?
Он ничего не сказал и вышел, а я остался сидеть в кресле, положив руки на стол, и скоро услышал, как он завозился в кустах сирени под окнами. Он шуршал, топал, что-то бормотал и тихонько вскрикивал, разговаривая сам с собой: «…Принесите флаги и ставьте здесь, и здесь, и здесь… вот… вот… вот… И тогда я сел в самолет и улетел в горы…» Интересно, когда он ложится спать? – подумал я. Хорошо, если в восемь или хотя бы в девять, зря я, пожалуй, все это затеял, сейчас бы заперся в ванной и через два часа уже все знал бы, да нет, не мог же я отказать ему, представь-ка себя на его месте, но это не метод, я потакаю его страхам, надо было придумать что-нибудь поумнее, а попробуй придумай, это тебе не Аньюдинский интернат, ох, какой же это не Аньюдинский интернат, какое же это все не такое, и что же мне сейчас предстоит, какой, интересно, круг рая, только если будет щекотно, я не смогу, интересно, рыбари – это тоже круг рая, наверняка меценатство для аристократов духа, а Старое Метро для тех, кто попроще, хотя интели тоже аристократы духа, а напиваются как свиньи и ни на что больше не годны, даже они больше ни на что не годны, слишком много ненависти, слишком мало любви, ненависти легко научить, а вот любви – трудно, и потом, любовь слишком затаскали и обслюнявили, и она пассивна, почему-то так получилось, что любовь всегда пассивна, а ненависть зато всегда активна и потому очень привлекательна, и говорят еще, что ненависть – от природы, а любовь – от ума, от большого ума, а с интелями все-таки хорошо бы поговорить, не все же они там дураки и истерики, а вдруг удастся найти Человека, что, собственно, хорошо у человека от природы, фунт серого вещества, но и это не всегда хорошо, так что человеку всегда приходится начинать на голом месте, а хорошо
