– А ты уверен, что кальмар?
– Не понимаю.
– Что это кальмар зарезал китов?
– Скорее всего, это кальмар.
– А может быть, это косатки?
– Может быть.
– Или кашалот?
– Может быть, кашалот. Хотя кашалот нападает обычно на маток. В стаде было много маток. А косатки нападают на одиночек.
– Нет, это ика, – сказала Акико тонким голосом. – Оо-ика.
Оо-ика – это гигантский глубоководный кальмар. Он свиреп и стремителен, как молния. У него мощное тугое туловище, десять цепких рук и жесткие умные глаза. Он бросается на кита снизу и мигом прогрызает его внутренности. Затем он медленно опускается с трупом на дно, – ни одна акула, даже самая голодная, не смеет приблизиться к нему. Он зарывается в ил и пирует на свободе. Если его настигает субмарина Океанской охраны, он не отступает. Он принимает бой, и акулы собираются, чтобы подхватить клочья мяса. Мясо гигантского кальмара тугое, как резина, но акулам это безразлично.
– Да, – сказал Белов. – Наверное, это кальмар.
– Скорее всего, кальмар, – сказал Кондратьев.
«Все равно, кальмар это или не кальмар», – подумал он. В таких вот впадинах могут хозяйничать твари и пострашнее кальмаров. Их нужно найти и уничтожить, не то покоя от них не будет, раз они уже попробовали китового мяса. Потом он подумал, что если встретится действительно что-нибудь неизвестное, то стажеры обязательно повиснут у него на плечах и будут требовать, чтобы он «дал им разобраться». Стажеры всегда путают рабочую субмарину с исследовательским батискафом.
Четыреста метров.
В кабине было очень душно. Ионизаторы не справлялись. Кондратьев слышал, как тяжело дышит Белов за его спиной. Зато Акико совсем не было слышно; можно было подумать, что ее здесь нет. Кондратьев подал в кабину еще немного кислорода. Потом он взглянул на компас. Субмарину разворачивало поперек курса сильным течением.
– Белов, – сказал Кондратьев. – Отметь: теплая струя, глубина четыреста сорок, направление зюйд-зюйд-вест, скорость два метра в секунду.
Белов скрипнул рычажком диктофона и что-то пробормотал слабым голосом.
– Настоящий Гольфстрим, – сказал Кондратьев. – Маленький Гольфстрим.
– Температура? – спросил Белов слабым голосом.
– Двадцать четыре.
Акико робко сказала:
– Странная температура. Необычная.
– Если где-нибудь под нами вулкан, – простонал Белов, – это будет интересно. Have you ever tasted уху из кальмаров, Акико-сан?
– Внимание, – сказал Кондратьев. – Сейчас я буду выходить из течения. Держитесь за что-нибудь.
– Легко сказать, – проворчал Белов.
– Хорошо, товарищ субмарин-мастер, – сказала Акико.
«Можете держаться за меня», – хотел предложить ей Кондратьев, но постеснялся. Он круто положил субмарину на левый борт и бросился вниз почти отвесно. «О-ух», – сказал Белов и уронил диктофон Кондратьеву на затылок. Потом Кондратьев почувствовал, что в его плечо вцепились пальцы Акико, вцепились и соскользнули.
– Обнимите меня за плечи, – приказал он.
В тот же миг пальцы ее снова сорвались, и она чуть не упала лицом на край пульта. Он едва успел подставить руку, и она ударилась об его локоть.
– Извините, – сказала она.
– Ох, тише, – простонал Белов. – Тише ты, Кондратьев!
Ощущение было такое, словно оборвался лифт. Кондратьев снял с пульта руку, пошарил справа от себя и нащупал пушистые волосы Акико.
– Ушиблись? – спросил он.
– Нет, спасибо.
Он нагнулся и подхватил ее под мышки.
– Спасибо, – повторила она. – Спасибо… Я сама.
Он отпустил ее и взглянул на батиметр. Шестьсот пятьдесят… шестьсот пятьдесят пять… шестьсот шестьдесят.
– Тише же, Кондратьев, – просил Белов сдавленным голосом. – Хватит же.
Шестьсот восемьдесят метров. Кондратьев перевел субмарину в горизонталь. Белов громко икнул и отвалился от спинки кресла.
