уйдя раскаленным краем в черную землю. Земля вздрогнула. Горячий воздух хлестнул Сидорова по лицу.
Над сопкой, где тускло поблескивал торчащий из воронки купол, висел белый дымок. Там еще что-то тлело и время от времени глухо потрескивало. Гальцев с красными глазами сидел, обхватив колени руками, и тоже смотрел на сопку. Руки его были обмотаны бинтами, и вся левая половина лица стала черной от грязи и копоти, – он так и не умывался, хотя солнце взошло уже давно. У костра спал Сорочинский, накрыв голову замшевой курткой.
Сидоров лег на спину и заложил руки под голову. Не хотелось смотреть на сопку, на белый дымок, на свирепое лицо Гальцева. И было очень хорошо лежать и смотреть в синее-синее небо. В это небо можно смотреть часами. Он знал это, когда был Десантником, когда прыгал на северный полюс Владиславы, когда штурмовал Белинду, когда сидел один в разбитом боте на Трансплутоне. Там вообще не было неба, были черная звездная пустота и ослепительная звезда – Солнце. Тогда казалось, что он отдал бы последние минуты жизни, лишь бы еще раз увидеть синее небо. На Земле это чувство забывается быстро. Так бывало и раньше, когда он годами не видел синего неба, и каждая секунда этих лет могла стать его последней секундой. Но Десантнику не пристало думать о смерти. Зато надо много думать о возможном поражении, хотя Горбовский однажды сказал, что смерть хуже любого, самого сокрушительного поражения. Поражение – это всегда только случайность, через которую можно перешагнуть. Нужно перешагнуть. Только мертвые не могут бороться. Впрочем, нет. Мертвые тоже могут бороться и даже наносить поражение.
Сидоров приподнялся и посмотрел на Гальцева, и ему захотелось спросить, что он обо всем этом думает. Ведь Гальцев тоже был Десантником. Правда, он был плохим Десантником. И наверное, думал, что нет ничего на свете хуже поражения.
Гальцев медленно повернул голову, пошевелил губами и вдруг сказал:
– У вас глаза красные, Михаил Альбертович.
– У вас тоже, – сказал Сидоров.
Надо было связаться с Фишером и рассказать все, что случилось. Он встал и, тяжело ступая по траве, направился к птерокару. Он шел, запрокинув голову, и смотрел в небо. Можно было часами смотреть в небо, такое оно синее и удивительно хорошее. Небо, под которое возвращаются.
Свидание
Александр Григорьевич Костылин стоял перед своим огромным письменным столом и разглядывал глянцевые фотографии.
– Здравствуй, Лин, – сказал Охотник.
Костылин поднял лобастую лысую голову и закричал:
– А! Home is the sailor, home from sea!
– And the hunter home from the hill,[Домой вернулся моряк, // домой вернулся он с моря. // И охотник вернулся с холмов. // Стивенсон. «Реквием»] – сказал Охотник. Они обнялись.
– Чем ты меня порадуешь на этот раз? – деловито спросил Костылин. – Ты ведь с Яйлы?..
– Да, прямо с Тысячи Болот. – Охотник сел в кресло и вытянул ноги. – А ты все толстеешь и лысеешь, Лин. Сидячая жизнь тебя доконает. В следующий раз я возьму тебя с собой.
Костылин озабоченно взялся за свой толстый живот.
– Да, – сказал он. – Ужасно. Бароны стареют, бароны жиреют… Так ты привез что-нибудь интересное?
– Нет, Лин. Одни пустяки. Десяток двухордовых змей, несколько новых видов многостворчатых моллюсков… А это у тебя что? – Он протянул руку и взял со стола пачку фотографий.
– Это привез один новичок… Знаешь его?
– Нет. – Охотник разглядывал фотографии. – Недурно. Это, конечно, Пандора.
– Правильно. Пандора. Гигантский ракопаук. Очень крупный экземпляр.
– Да, – сказал Охотник, разглядывая ультразвуковой карабин, прислоненный для масштаба к желтому голому брюху ракопаука. – Неплохой экземпляр для новичка. Но я-то видел крупнее. Сколько раз он стрелял?
– Он говорит – два раза. И оба раза – в главный нервный узел.
– Надо было стрелять анестезирующей иглой. Мальчик немножко растерялся. – Охотник с улыбкой рассматривал фотографию, где возбужденный новичок горделиво попирал мертвое чудовище. – Ну ладно, а что у тебя дома?
Костылин махнул рукой.
– Сплошная матримония. Все выходят замуж. Марта вышла за гидролога.
– Это которая Марта? – спросил Охотник. – Внучка?
– Правнучка, Поль! Правнучка!
– Да, бароны стареют… – Охотник положил на стол фотографии и поднялся. – Ну что ж, я пойду.
– Опять? – с досадой сказал Костылин. – Может быть, хватит?
– Нет, Лин. Надо. Встретимся где всегда.
