обязательно. Я хорошо представляю это себе…
– Сидят сорок тысяч, – сказал Славин, – и все как один принюхиваются. Симфония «Розы в томатном соусе». И критики – с огромными носами – будут писать: «В третьей части впечатляющим диссонансом в нежный запах двух розовых лепестков врывается мажорное звучание свежего лука…»
– «…В огромном зале лишь немногие смогли удержаться от слез…»
Когда Кондратьев вернулся со связкой свежей рыбы, звездолетчик и писатель довольно ржали перед затухающим костром.
– Что это вас так разобрало? – с любопытством осведомился Кондратьев.
– Радуемся жизни, Сережа, – ответил Славин. – Укрась и ты свою жизнь веселой шуткой.
– Могу, – сказал Кондратьев. – Сейчас я почищу рыбу, а ты соберешь кишки и зароешь во-он под тем камнем. Я всегда там зарываю.
– Симфония «Могильный камень», – сказал Горбовский. – Часть первая, аллегро нон троппо.
Лицо Славина вытянулось, он замолчал и стал глядеть на роковой камень. Кондратьев взял камбалу, шлепнул ее на плоский камень и вытащил нож. Горбовский с восхищением следил за каждым его движением. Кондратьев одним ударом наискосок отделил голову камбалы, ловко запустил под кожу ладонь и мгновенно извлек камбалу из кожи целиком, словно снял перчатку. Кожу и выпавшие внутренности он бросил Славину.
– Леонид Андреевич, – сказал он. – Принесите соли, пожалуйста.
Горбовский, не говоря ни слова, встал и полез в субмарину. Кондратьев быстро разделал камбалу и принялся за окуней. Куча рыбьих внутренностей перед Славиным росла.
– А где соль? – воззвал Горбовский из люка.
– В продовольственном ящике, – откликнулся Кондратьев. – Направо.
– А она не поедет? – с опаской спросил Горбовский.
– Кто – она?
– Субмарина. Тут направо пульт управления.
– Справа от пульта – ящик, – сказал Кондратьев.
Было слышно, как Горбовский ворочается в кабине.
– Нашел, – радостно заявил он. – Все нести? Тут килограмм пять…
Кондратьев поднял голову.
– Как так – пять? Там должен быть маленький пакет.
После минутной паузы Горбовский сообщил:
– Да, действительно. Сейчас несу.
Он выбрался из люка, держа в вытянутой руке пакетик с солью. Руки у него были в муке. Положив пакетик возле Кондратьева, он со стоном: «О мировая энтропия!..» – приноровился было снова лечь, но Кондратьев сказал:
– А теперь, Леонид Андреевич, принесите-ка, пожалуйста, лаврового листа.
– Зачем? – с огромным изумлением спросил Горбовский. – Неужели три взрослых, пожилых человека, три старика не могут обойтись без лаврового листа? С их огромным опытом, с их выдержкой…
– Нет уж, – сказал Кондратьев. – Я обещал вам, Леонид Андреевич, что вы хорошо сегодня отдохнете, и вы у меня отдохнете. Марш за лавровым листом…
Горбовский сходил за лавровым листом, а затем сходил за перцем и кореньями, а потом – отдельно – за хлебом. Вместе с хлебом он в знак протеста приволок тяжеленный баллон с кислородом и язвительно сказал:
– Вот я принес заодно. На всякий случай, если надо…
– Не надо, – сказал Кондратьев. – Большое спасибо. Отнесите назад.
Горбовский с проклятиями поволок баллон обратно. Вернувшись, он уже не пытался лечь. Он стоял рядом с Кондратьевым и смотрел, как тот варит уху. Мрачный корреспондент Европейского Информационного Центра при помощи двух щепочек относил рыбьи внутренности к могильному камню.
Уха кипела. От нее шел оглушающий аромат, приправленный легким запахом дыма. Кондратьев взял ложку, попробовал и задумался.
– Ну как? – спросил Горбовский.
– Еще чуть соли, – отозвался Кондратьев. – И пожалуй, перчику. А?
– Пожалуй, – сказал Горбовский и проглотил слюнку.
– Да, – твердо сказал Кондратьев. – Соли и перцу.
Славин кончил таскать рыбьи потроха, навалил сверху камень и отправился мыть руки. Вода была теплая и прозрачная. Было видно, как между водорослями снуют маленькие серо-зеленые рыбки. Славин присел на камень и загляделся. Океан блестящей стеной поднимался за бухтой. Над горизонтом неподвижно висели синие вершины соседнего острова. Все было синее, блестящее и неподвижное, только над камнями в бухте без крика плавали большие черно-белые птицы. От воды шел свежий солоноватый запах.
