– Вы хотите правды? – возразил Румата. – Вот вам правда, истинная правда и только правда: брат Аба – дурак и лавочник.
Однако брат Аба уже овладел собой.
– Мне кажется, мы отвлеклись, – сказал он с улыбкой. – Как вы полагаете, дон Рэба?
– Вы, как всегда, правы, – сказал дон Рэба. – Благородный дон, а не приходилось ли вам бывать в Соане?
– Я был в Соане.
– С какой целью?
– Посетить Академию наук.
– Странная цель для молодого человека вашего положения.
– Мой каприз.
– А знакомы ли вы с генеральным судьей Соана доном Кондором?
Румата насторожился.
– Это старинный друг нашей семьи.
– Благороднейший человек, не правда ли?
– Весьма почтенная личность.
– А вам известно, что дон Кондор – участник заговора против его величества?
Румата задрал подбородок.
– Зарубите себе на носу, дон Рэба, – сказал он высокомерно. – Для нас, коренного дворянства метрополии, все эти Соаны и Ируканы, да и Арканар, были и всегда останутся вассалами имперской короны. – Он положил ногу на ногу и отвернулся.
Дон Рэба задумчиво глядел на него.
– Вы богаты?
– Я мог бы скупить весь Арканар, но меня не интересуют помойки…
Дон Рэба вздохнул.
– Мое сердце обливается кровью, – сказал он. – Обрубить столь славный росток столь славного рода!.. Это было бы преступлением, если бы не вызывалось государственной необходимостью.
– Поменьше думайте о государственной необходимости, – сказал Румата, – и побольше думайте о собственной шкуре.
– Вы правы, – сказал дон Рэба и щелкнул пальцами.
Румата быстро напряг и вновь распустил мышцы. Кажется, тело работало. Из-за портьеры снова выскочили трое монахов. Все с той же неуловимой быстротой и точностью, свидетельствующими об огромном опыте, они сомкнулись вокруг еще продолжавшего умильно улыбаться брата Аба, схватили его и завернули руки за спину.
– Ой-ей-ей-ей!.. – завопил брат Аба. Толстое лицо его исказилось от боли.
– Скорее, скорее, не задерживайтесь! – брезгливо сказал дон Рэба.
Толстяк бешено упирался, пока его тащили за портьеры. Слышно было, как он кричит и взвизгивает, затем он вдруг заорал жутким, неузнаваемым голосом и сразу затих. Дон Рэба встал и осторожно разрядил арбалет. Румата ошарашенно следил за ним.
Дон Рэба прохаживался по комнате, задумчиво почесывая спину арбалетной стрелой. «Хорошо, хорошо, – бормотал он почти нежно. – Прелестно!..» Он словно забыл про Румату. Шаги его все убыстрялись, он помахивал на ходу стрелой, как дирижерской палочкой. Потом он вдруг резко остановился за столом, отшвырнул стрелу, осторожно сел и сказал, улыбаясь во все лицо:
– Как я их, а?.. Никто и не пикнул!.. У вас, я думаю, так не могут…
Румата молчал.
– Да-а… – протянул дон Рэба мечтательно. – Хорошо! Ну что ж, а теперь поговорим, дон Румата… А может быть, не Румата?.. И, может быть, даже и не дон? А?..
Румата промолчал, с интересом его разглядывая. Бледненький, с красными жилками на носу, весь трясется от возбуждения, так и хочется ему закричать, хлопая в ладоши: «А я знаю! А я знаю!» А ведь ничего ты не знаешь, сукин сын. А узнаешь, так не поверишь. Ну, говори, говори, я слушаю.
– Я вас слушаю, – сказал он.
– Вы не дон Румата, – объявил дон Рэба. – Вы самозванец. – Он строго смотрел на Румату. – Румата Эсторский умер пять лет назад и лежит в фамильном склепе своего рода. И святые давно упокоили его мятежную и, прямо скажем, не очень чистую душу. Вы как, сами признаетесь, или вам помочь?
– Сам признаюсь, – сказал Румата. – Меня зовут Румата Эсторский, и я не привык, чтобы в моих словах сомневались.
Попробую-ка я тебя немножко рассердить, подумал он. Бок болит, а то бы я тебя поводил за салом.
– Я вижу, что нам придется продолжать разговор в другом месте, – зловеще сказал дон Рэба.
