истерике женщину, которую поспешно уводил, обняв за плечи, человек в комбинезоне, испачканном землей. И кто-то отвернулся, и кто-то согнулся и торопливо побрел прочь, натыкаясь на встречных, а кто-то просто лег на бетон и стиснул голову руками.
Горбовский увидел Женю Вязаницыну, пополневшую и похорошевшую, с огромными сухими глазами и решительно сжатым ртом. Она держала за руку толстого спокойного мальчика в красных штанишках. Мальчик жевал яблоко и во все глаза глядел на блестящего Перси Диксона.
– Здравствуй, Леонид, – сказала она.
– Здравствуй, Женечка, – сказал Горбовский.
Маляев и Патрик отошли в сторону.
– Какой ты худой, – сказала она. – Все такой же худой. И даже еще больше высох.
– А ты похорошела.
– Я не очень отрываю тебя?
– Да нет, все идет, как должно идти. Мне только нужно осмотреть корабль. Я очень боюсь, что у нас все-таки не хватит места.
– Очень плохо одной. Матвей занят, занят, занят… Иногда мне кажется, что ему абсолютно все равно.
– Ему очень не все равно, – сказал Горбовский. – Я разговаривал с ним. Я знаю: ему очень не все равно… Но он ничего не может сделать. Все дети на Радуге – это его дети. Он не может иначе.
Она слабо махнула свободной рукой.
– Я не знаю, что делать с Алешкой, – сказала она. – Он у нас совсем домашний. Он даже в детском саду никогда не был.
– Он привыкнет. Дети очень быстро ко всему привыкают, Женечка. И ты не бойся: ему будет хорошо.
– Я даже не знаю, к кому обратиться.
– Все воспитатели хороши. Ты же знаешь это. Все одинаковы. Алешке будет хорошо.
– Ты меня не понимаешь. Ведь его даже нет ни в каких списках.
– И чего же тут страшного? Есть он в списках или нет, ни один ребенок не останется на Радуге. Списки только для того, чтобы не растерять детей. Хочешь, я пойду и скажу, чтобы его записали?
– Да, – сказала она. – Нет… Подожди. Можно я поднимусь вместе с ним на корабль?
Горбовский печально покачал головой.
– Женечка, – мягко сказал он. – Не надо. Не надо беспокоить детей.
– Я никого не буду беспокоить. Я только хочу посмотреть, как ему там будет… Кто будет рядом…
– Такие же ребятишки. Веселые и добрые.
– Можно я поднимусь с ним?
– Не надо, Женечка.
– Надо. Очень надо. Он не сможет один. Как он будет жить без меня? Ты ничего не понимаешь. Все вы совершенно ничего не понимаете. Я буду делать все, что нужно. Любую работу. Я ведь все умею. Не будь таким бесчувственным…
– Женечка, посмотри вокруг. Это матери.
– Он не такой, как все. Он слабый. Капризный. Он привык к постоянному вниманию. Он не сможет без меня. Не сможет! Ведь я-то знаю это лучше всех! Неужели ты воспользуешься тем, что мне некому на тебя жаловаться?
– Неужели ты займешь место ребенка, который должен будет остаться здесь?
– Никто не останется, – сказала она страстно. – Я уверена, что никто! Все поместятся! А мне ведь совсем не надо места! Есть же у вас какие-нибудь машинные помещения, какие-нибудь камеры… Я должна быть с ним!
– Я ничего не могу сделать для тебя. Прости.
– Можешь! Ты капитан. Ты все можешь. Ты же всегда был добрым человеком, Леня!
– Я и сейчас добрый. Ты себе представить не можешь, какой я добрый.
– Я не отойду от тебя, – сказала она и замолчала.
– Хорошо, – сказал Горбовский. – Только давай сделаем так. Сейчас я отведу в корабль Алешку, осмотрю помещения и вернусь к тебе. Хорошо?
Она пристально глядела ему в глаза.
– Ты не обманешь меня. Я знаю. Я верю. Ты никогда никого не обманывал.
– Я не обману. Когда корабль стартует, ты будешь рядом со мной. Давай мальчика.
Не отрывая глаз от его лица, она как во сне подтолкнула к нему Алешку.
– Иди, иди, Алик, – сказала она. – Иди с дядей Леней.
– Куда? – спросил мальчик.
– В корабль, – сказал Горбовский, беря его за руку. – Куда же еще? Вот в этот корабль. Вон к тому дяде. Хочешь?
