– сказал штатский веско. – И заметь, не в первый раз… Я жив, он мертв, о чем нам говорить? Так, кажется, у Верблибена?..» Ротмистр Чачу вдруг поднялся, подошел вплотную к Максиму и прошипел ему в лицо снизу вверх: «Как стоишь, кандидат? Куда смотришь? Смир-рна! Глаза перед собой! Не бегать глазами!» Несколько секунд он, шумно дыша, разглядывал Максима – зрачки его бешено сужались и расширялись, – потом вернулся на свое место и закурил.
– Так, – сказал адъютант. – Остались: Орди Тадер, Мемо Грамену и еще двое, которые отказались себя назвать.
– Вот с них и начнем, – предложил штатский. – Вызывайте.
– Номер семьдесят три – тринадцать, – сказал адъютант.
Номер семьдесят три – тринадцать вошел и сел на табурет. Он тоже был в наручниках, хотя одна рука у него была искусственная – сухой жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами.
– Ваше имя? – спросил бригадир.
– Которое? – весело спросил однорукий. Максим даже вздрогнул: он был уверен, что однорукий будет молчать.
– У вас их много? Тогда назовите настоящее.
– Настоящее мое имя – номер семьдесят три – тринадцать.
– Та-ак… Что вы делали в квартире Кетшефа?
– Лежал в обмороке. К вашему сведению, я это очень хорошо умею. Хотите, покажу?
– Не трудитесь, – сказал человек в штатском. Он был очень зол. – Вам еще понадобится это умение.
Однорукий вдруг захохотал. Он смеялся громко, звонко, как молодой, и Максим с ужасом понял, что он смеется искренне. Люди за столом молча, словно окаменев, слушали этот смех.
– Массаракш! – сказал наконец однорукий, вытирая слезы плечом. – Ну и угроза!.. Впрочем, вы еще молодой человек… Все архивы после переворота сожгли, и вы даже не знаете, до чего вы все измельчали… Это была большая ошибка – уничтожать старые кадры: они бы научили вас относиться к своим обязанностям спокойно. Вы слишком эмоциональны. Вы слишком ненавидите. А вашу работу нужно делать по возможности сухо, казенно – за деньги. Это производит на подследственного огромное впечатление. Ужасно, когда тебя пытает не враг, а чиновник. Вот посмотрите на мою левую руку. Мне ее отпилили в доброй довоенной охранке, в три приема, и каждый акт сопровождался обширной перепиской… Палачи выполняли тяжелую, неблагодарную работу, им было скучно, они пилили мою руку и ругали нищенские оклады. И мне было страшно. Только очень большим усилием воли я удержался тогда от болтовни. А сейчас… Я же вижу, как вы меня ненавидите. Вы – меня, я – вас. Прекрасно!.. Но вы меня ненавидите меньше двадцати лет, а я вас – больше тридцати. Вы тогда еще пешком под стол ходили и мучили кошек, молодой человек…
– Ясно, – сказал штатский. – Старая ворона. Друг рабочих. Я думал, вас уже всех перебили.
– И не надейтесь, – возразил однорукий. – Надо все-таки разбираться в мире, где вы живете… а то вы все воображаете, будто старую историю отменили и начали новую… Ужасное невежество, разговаривать с вами не о чем…
– По-моему, достаточно, – сказал бригадир, обращаясь к штатскому.
Тот быстро написал что-то на журнале и дал бригадиру прочесть. Бригадир очень удивился, побарабанил пальцами по подбородку и с сомнением поглядел на штатского. Штатский улыбался. Тогда бригадир пожал плечами, подумал и обратился к ротмистру:
– Свидетель Чачу, как вел себя обвиняемый при аресте?
– Валялся, откинув копыта, – мрачно ответил ротмистр.
– То есть, сопротивления он не оказывал… Та-ак… – Бригадир еще немного подумал, поднялся и огласил приговор. – Обвиняемый номер семьдесят три – тринадцать приговаривается к смертной казни, срок исполнения приговора не определяется, впредь до исполнения приговора обвиняемый имеет пребывать на воспитательных работах.
На лице ротмистра Чачу проступило презрительное недоумение, а однорукий, когда его выводили, тихонько смеялся и тряс головой, как бы говоря: «Ну и ну!..»
Затем был введен номер семьдесят три – четырнадцать. Это был тот самый человек, который кричал, корчась на полу. Он был полон страха, но держался вызывающе. Прямо с порога он крикнул, что отвечать не будет и снисхождения не желает. Он действительно молчал и не ответил ни на один вопрос, даже на вопрос штатского: нет ли жалоб на дурное обращение? Кончилось тем, что бригадир посмотрел на штатского и вопросительно хмыкнул. Штатский кивнул и сказал: «Да, ко мне». Он казался очень довольным.
Потом бригадир перебрал оставшиеся бумаги и сказал: «Пойдемте, господа, поедим. Невозможно…» Суд удалился, а Максиму и Панди разрешили стоять вольно. Когда ротмистр тоже вышел, Панди сказал:
– Видал гадов? Хуже змей, ей-богу. Главное ведь что? Не боли у них голова, ну как бы ты узнал, что они выродки? Подумать страшно, что бы тогда было…
Максим промолчал. Говорить ему не хотелось. Картина мира, еще сутки назад казавшаяся такой логичной и отчетливой, сейчас размылась, потеряла очертания. Впрочем, Панди не нуждался в репликах. Снявши, чтобы не запачкать, перчатки, он извлек из кармана кулек с леденцами, угостил Максима и
