должен успеть… Я мысленно прорепетировал, как я выпускаю импульс, а затем двумя движениями разворачиваю пушку на третью цель. Ничего, успею.
– Вижу третью цель, – сказал я.
– Это хорошо, – сказал Вандерхузе. – Но ты, однако, не горячись. Стрелять только по моей команде.
– Вас понял, – буркнул я.
Вот даст он по кораблю каким-нибудь… этим… искривителем пространства каким-нибудь, дождешься тогда от тебя команды. Меня уже заметно трясло. Я стиснул руки, чтобы привести себя в порядок. Потом я посмотрел, как там Комов. Комов был ничего себе. Он снова сидел в прежней позе, повернувшись к гигантскому таракану боком. Я сразу успокоился, тем более что обнаружил наконец рядом с Комовым крошечную черную фигурку. Мне даже стало неловко.
Чего это я вдруг? Какие, собственно, основания для паники? Ну, выставил усы… Большие усы, не спорю, я бы даже сказал – сногсшибательной величины усы. Но, в конце концов, никакие это, вероятно, не усы, а что-нибудь вроде антенн. Может быть, они просто за нами наблюдают. Мы за ними, а они за нами. И даже, собственно, не за нами, наверное, а за своим воспитанником, за Пьером Александровичем Семеновым наблюдают – как, мол, он здесь, не обижают ли его…
Вообще, если подумать, противометеоритная пушка – страшная штука, не хотелось бы ее здесь применять. Одно дело – сровнять с грунтом какую- нибудь скалу, чтобы расчистить посадочную площадку, или, скажем, завалить ущелье, когда нужен пресный водоем, а другое дело – вот так, по живому… А вообще-то применялись когда-нибудь ПМП как средство обороны? Пожалуй, да. Во-первых, был случай, не помню где, грузовой автомат потерял управление и стал валиться прямо на лагерь, – пришлось его сжечь. А потом, помнится, разбирали такой инцидент: на какой-то биологически активной планете корабль-разведчик подвергся «направленному непреодолимому воздействию биосферы»… То есть подвергся он или нет – до сих пор неизвестно, но капитан решил, что подвергся, и ударил из носовой пушки. Выжег он вокруг себя все, до самого горизонта, так что потом при расследовании эксперты только руками разводили. Капитана, помнится, от полетов отстранили надолго… Да, что и говорить, страшное средство – ПМП. Последнее средство.
Чтобы отвлечься от всяких таких мыслей, я произвел замеры расстояний до целей и рассчитал их высоту и толщину. Расстояния оказались: четырнадцать, четырнадцать с половиной и шестнадцать километров. Высота – от пятисот до семисот метров, а толщина у них у всех была примерно одинаковая: у основания около пятидесяти метров, а на самом кончике уса – меньше метра. И все они действительно были суставчатыми, как бамбуковые стволы или катушечные антенны. И еще мне показалось, что я различаю на их поверхности какое-то движение, направленное снизу вверх, этакую перистальтику, но, может быть, это была только игра света. Я попытался прикинуть свойства материала, из которого могут состоять такие вот образования, – получалась какая-то чепуха. Да, пощупать бы их локатором-пробником, но нельзя, конечно. Неизвестно, как они к этому отнесутся. Да и не это главное. Главное – это то, что цивилизация здесь, пожалуй, технологическая. Высокоразвитая цивилизация. Что и требовалось доказать. Непонятно только, чего это они зарылись под землю, почему оставили свою родную планету во власти пустоты и тишины. Впрочем, если подумать, у каждой цивилизации свои представления о благоустроенности. Например, на Тагоре…
– Пост УАС! – гаркнул Вандерхузе над самым ухом, так что я вздрогнул. – Как видишь цели?
– Вижу цели… – откликнулся я машинально, но тут же осекся: усов над горами не было. – Нет целей, – упавшим голосом сказал я.
– Спишь на посту!
– Ничего не сплю… Только что были, своими глазами видел…
– И что ты видел своими глазами? – осведомился Вандерхузе.
– Цели. Три цели.
– А потом?
– А теперь их нет.
– Гм… – сказал Вандерхузе. – Странно это как-то произошло, как ты полагаешь?
– Да, – сочувственно сказал я. – Очень странно. Были – и вдруг нет.
– Комов возвращается, – сообщил Вандерхузе. – Может быть, он что-нибудь понимает?..
Действительно, Комов, обвешанный футлярами, неловкой походкой – очевидно, у него затекли ноги – возвращался к кораблю. Время от времени он оборачивался – надо полагать, прощался с Пьером Александровичем, но самого Пьера Александровича видно не было.
– Отбой, – сказал Вандерхузе. – Оставь все как есть и беги на камбуз, приготовь что-нибудь горячее и подкрепляющее. Геннадий, наверное, замерз как сосулька. Впрочем, голос у него довольный, как ты полагаешь, Майка?
Я мигом очутился на кухне и принялся торопливо готовить глинтвейн, кофе и легкую закуску. Я очень боялся пропустить хоть слово из того, что будет рассказывать Комов. Но когда я бегом прикатил столик в рубку, Комов еще ничего не рассказывал. Он стоял перед столом, растирая замерзшую щеку, на столе была расстелена самая большая и подробная карта нашего района, и Майка пальцем показывала ему те места, откуда высовывались давешние усы- антенны.
– Здесь ничего нет! – возбужденно говорила Майка. – Здесь мерзлые скалы, каньоны в сто метров глубиной, вулканические пропасти – и ничего живого. Я пролетала здесь десятки раз. Тут даже кустарника нет.
