протолкнули в рот Мины головку чеснока, потом еще одну.
И она почувствовала у горла холод стали.
Мина Харкер проснулась в пустоте между молнией и ударом грома.
До самого рассвета, когда гроза съежилась до мелкого дождика и отдаленного эха, Мина в одиночестве сидела на краю кровати, не в силах подавить дрожь, ощущая на языке желчь и вернувшийся из глубин памяти вкус чеснока.
Мина поднесла к губам профессора ложку; от куриного супа в холодном воздухе поднимались извивы пара. Абрахам ван Хельсинг, восьмидесяти семи лет, уже скорее мертвый, чем живой, попытался выпить немного жидкого, желтого, как моча, бульона. Он неуклюже отпил, и суп вылился из его рта, стекая струйкой по подбородку в бороду. Мина вытерла его губы покрытой пятнами салфеткой, лежавшей у нее на коленях.
Он опустил веки с седыми ресницами, и Мина отложила миску. Снаружи снова шел снег, и ветер по-волчьи выл в углах старого дома. Мина поежилась и попыталась вместо этого слушать теплое потрескивание камина и затрудненное дыхание профессора. Ван Хельсинг тут же снова закашлялся, и Мина помогла ему сесть, придерживая носовой платок.
– Сегодня ночью, мадам Мина, сегодня ночью… – он улыбнулся изнуренной улыбкой, и слова обрушились новым приступом мокрого чахоточного кашля. Когда он прошел, Мина осторожно опустила профессора обратно на подушки, заметив еще немного кровавых пятен на безнадежно испорченном платке.
«
В другой раз она попробовала бы заверить его, что он доживет до весны, увидит свои проклятые тюльпаны, а потом – до следующей весны, но теперь Мина только отвела с его лба пропитанные потом пряди волос и снова закутала костлявые плечи в поеденное молью одеяло.
Она перебралась в Амстердам за неделю до Рождества, потому что в Англии ее больше ничто не удерживало. Квинси забрала эпидемия гриппа, разразившаяся после войны. Теперь остались только Мина и этот сумасшедший старый ублюдок. А достаточно скоро останется только Мина.
– Хотите, я немножко почитаю, профессор? – они добрались почти до середины «Золотой стрелы» мистера Конрада. Она потянулась к книге – заметив, что поставила на нее миску с супом, – но сухая и горячая рука ван Хельсинга мягко обхватила ее запястье.
– Мадам Мина.
Он отпустил ее, разжал пергаментные пальцы, и Мина заметила что-то новое в его глазах, за катарактой и стеклянным лихорадочным блеском.
Он тяжело втянул воздух и резким толчком вытолкнул его обратно.
– Мне
– Вам нужно отдохнуть, профессор, – ответила Мина, не желая ничего слушать.
– Каким же я был обманщиком, мадам Мина.
– Это
– Прошу вас, профессор. Позвольте мне позвать священника. Я не могу…
Вспышка в его глазах – что-то дикое и горькое, нотка порочной шутки – заставила ее отвернуться, истончив, оборвав ее решимость.
– Ах, – вздохнул профессор. – Да, – он издал придушенный звук, который походил на смех. – Итак, я признаю свою вину. Итак, я стираю кровь с моих рук той другой кровью?
Ветер бился в окно и грохотал ставнями, пытаясь найти путь внутрь. И на миг в пустоте остались только тиканье каминных часов, ветер и прерывистое дыхание ван Хельсинга – и ничего больше. Потом он сказал:
– Мадам Мина, пожалуйста, я хочу пить.
Мина потянулась к кувшину и стакану со сколотым краем.
– Простите меня, милая Мина…
На стакане оказались пятна, и она резко протерла его своей синей юбкой.
– …если бы ей выбирать… – он снова кашлянул, один раз – шершавый, сломанный звук, – и Мина еще более яростно провела тканью по стакану.
Абрахам ван Хельсинг тихо вздохнул, и она осталась одна.
Закончив, Мина осторожно вернула стакан на столик к кувшину, недочитанной книге и холодному супу. Повернувшись к кровати, она поймала краем глаза свое отражение в высоком зеркале, стоявшем на другом конце комнаты. Женщина, глядевшая из него в ответ, легко могла сойти за тридцатилетнюю. Выдавали ее только пустые, бездонные глаза.
Когда на узкую
