Седьмой том содержал двадцать шесть историй, включая работу великого писателя-фантаста Мэнли Уэйда Уэллмана, опубликованную посмертно (он умер в 1986-м), и запоздалый вклад от Джейн Райс, которая регулярно появлялась в журнале ужастиков Джона У. Кэмпбелла Unknown в сороковых годах.
Новелла Брайана Стэблфорда The Hunger and Ecstasy of Vampires, которой тесно в рамках жанра, определенно была самой длинной в сборнике. Но на этот раз я выбрал одну из самых коротких – «Королеву ножей» Нила Геймана.
Нил никогда не боялся экспериментировать, и эта зловещая поэма, написанная прозой, – еще один пример того, как один из наших самых творческих писателей снова раздвигает границы жанра. Взгляд на мир взрослых глазами ребенка – подобно истории Кристофера Фоулера, появившейся в этой книге раньше, так же можно назвать данью памяти другому почти позабытому британскому комику – Харри Уорту.
Последующее появление дамы – дело личного вкуса.
Уилл Голдстон. Трюки и иллюзииКогда был маленьким, время от времениЯ жил у бабушки с дедушкой.(У стариков подолгу лежал шоколад,до моего приезда; вот какова она, старость.) Дедушка на рассвете завтрак всегда готовил:По чашке чаю, и тосты, и мармелад(в фольге золотой и серебряной). А обед и ужинготовила бабушка. Кухнявновь становилась ее наделом; сковороды все и кастрюли,ложки, ножи и мутовки – челядью были ее.Готовя, песенки пела обычно:Дейзи, Дейзи, ответь мне, —или, порой:Ты заставил меня полюбить, а я того не хотела,я не хотела.Петь не умея вовсе. Да и готовка ей трудно давалась.Дедушка дни проводил наверху,В крохотной темной каморке, куда мне не было хода,переводя на бумагу чужие улыбки.С бабушкой мы ходили на скучные променады.Обычно я изучал поросший травой пустырьсразу за домом, заросли ежевики и садовый сарай.Трудно было им управляться с наивным мальчишкой,ему развлеченья придумать. И вот однаждывзяли они меня в королевский театр, в варьете!Огни погасли, занавес красный поднялся.Известный в то время комиквышел, побормотал свое имя (в обычной своей манере),выставил зеркало, встал с ним вровень,поднял руку и ногу, и в отраженьивидели мы, он как будто летел;то был коронный номер, и хлопали все и смеялись.Потом он шутил, неудачнои несмешно. Его неловкость и странность,вот на что мы пришли смотреть.Бестолковый лысый очкарикнемного похож был на деда. Но наконец он ушел.Танцовщиц ряд длинноногих сменил исполнитель песни,которую я не знал. В зале сиделивсе старики, как мои, усталые пенсионеры,и все они были довольны. Дедушка в перерывеочередь отстоял за шоколадным мороженым. Съелимы свои порции, когда уже гасли огни.Поднялся пожарный занавес, а потом настоящий.Вновь танцовщицы вышли на сцену,а затем прокатился гром, и дым заклубился;из дыма возник человек и кланялся. Мы захлопали.Вышла дама, сама улыбка, переливаются крылья,мерцают. А пока мы следим за улыбкой,у фокусника на кончиках пальцев вырастают цветы, и шелка, и флажки.Флаги всех стран, локтем толкнув, сказал дед.Все в рукаве уместилось.С юности (я с трудом представлялдедушку юношей или ребенком) он был одним из тех,кто в точности знал, как делают вещи.Сам собрал телеприемник, сказал он, когда женился;тот был огромным, с крошечным экраном.И не было тогда телепрограмм;но все равно они его смотрели,не зная точно, люди ль то иль тени.Он что-то изобрел, патентовал,но в производство это не внедрили.На выборах в совет он третьим был.И починить мог бритву и приемник,и пленки проявлял, печатал фото, построил куклам дом.(Для мамы: чудом сохранился – потрепанный,стоял в саду, мок под дождем и снегом.)Тут выкатился черный ящик,на нем сидела женщина, вся в блестках.Тот ящик был высоким и объемным — вполне мог поместиться человек. Открыв, они его вертелии так и сяк, стучали по нему. И ассистенткав него зашла, сияя. А фокусник закрыл за нею дверцу,и когда открыл – там было пусто. Поклон, аплодисменты.Зеркала, мне дедушка шептал. На самом деле в ящике она.По мановенью ящик вдруг сложился как домик карточный.Есть потайная дверца, мне дедушка сказал;Бабуля шикнула, мол, молчите.А фокусник в улыбке показалнам мелких полный рот зубови медленно приблизясь, вдруг указал на бабушку с поклономи пригласил подняться с ним на сцену.Все хлопали и веселились. Смутилась,растерялась моя бабуля. Ну а я, сидевшийтак близко, что чуял запах его лосьона,шептал: «Меня, меня возьмите…»Он ждал. «Перл, что же ты? – ей дедушка сказал. — Иди…»Так сколько же ей было? Шестьдесят? Недавнобросила курить. Еще худела. Гордилась,что у ней все зубы целы, прокуренные, желтые, – свои.У дедушки зубов как не бывало: он в юности еще, катаясьна велике, удумал прицепитьсяк автобусу, чтоб ехать побыстрей.Автобус повернул, дедуляпоцеловал асфальт на мостовой.А она жевала лакричник,глядя в телевизор; сосала леденцы, его дразня.Но вот она встает; стаканчикс мороженым и палочкой оставив,и по проходу к лестнице идет.Уже на сцене фокусник ей хлопал. Молодчина. Вот кто она была.А из кулис выходит ассистентка в сверкающей одежде,и ящик выкатывает, красный в этот раз.Она, ты видишь? Дедушка шептал,Та самая, которая пропала. Она.Возможно, 
