наводчиком. Подложив под задние колеса «студера» бревно, сержант навел установку на цель. Немцы заметили машину, поднялась стрельба, но поздно – эрэсы накрыли дом-крепость.
Ее заволокло дымом, а танки в это время прорывались через баррикады, «догоняя» танк-тральщик.
Подходя с запада, танки остановились на Шпандауэрштрассе. Ландвер-канал плескался впереди.
Репнин прижался к нарамнику. Господи, как он устал…
Но как тут отдохнешь, если бой продолжается?
Вон горят и рушатся дома на Берлинерштрассе, грохот сотен орудий сливается в общий несмолкаемый гул, дым и пыль закрыли солнце и небо.
Еще немного, еще чуть-чуть…
…Поредевшая бригада пробивалась к главной площади Берлина – Александерплатц. Немцы закрепились на перекрестке двух больших улиц. Фаустники притаились в люках подвалов, у разбитых окон, на чердаках.
А баррикады взяли перекресток в кольцо.
Первым пошел разведочный танк. Приблизившись к перекрестку, он тут же вызвал на себя огонь немцев, и танки, изготовившиеся во «второй линии», тут же «удалили» огневые точки – в воздух полетели кирпичи, куски дерева, штукатурка.
Закопченные артиллеристы выкатывали орудия на новую позицию…
…Облизав пересохшие губы, Геша разглядел в оптику мрачную громаду полицей-президиума. Его громоздкие сообщающиеся корпуса с внутренней тюрьмой, большими пристройками и колодцами-дворами занимали целый квартал у Александерплатц.
Полицей-президиумом занялись гаубицы, «Зверобои» и тяжелые танки. Справились как-то.
Пехота штурмовой группы шла рядом с танками. Разбиваясь на мелкие отряды, пехотинцы занимали выходы во двор и лестничные клетки, взбирались на верхние этажи, спускались в подвалы.
И зачищали очередной дом.
Репнин наблюдал, отдавал приказания как заведенный и далеко не сразу понял, что большое темное здание впереди, совсем рядом, и есть Рейхстаг.
В тот же день, 30 апреля, Егоров и Кантария водрузили знамя Победы над куполом Рейхстага. Было 22 часа 50 минут.
Репнин молчал и улыбался, а его экипаж надрывался, свистел, орал «ура!»… Радовались люди.
1 мая состоялся короткий митинг, на котором зачитали первомайский приказ Сталина. Гитлер вроде бы застрелился, но безоговорочную капитуляцию немцы отвергли.
«Додавим!» – серьезно сказал Бедный, и этой краткой речи все зааплодировали.
А в краткие минуты передышки командир 1-й гвардейской танковой бригады прошел к Рейхстагу и, не жалея трофейного кинжала, расписался: «1 мая 1945 года. Дошел до Берлина. Г. Репнин».
Эпилог
Репнин поднялся из-за стола и приблизился к окну. Оттуда открывался привычный вид на Арсенал.
Геннадий Эдуардович медленно прошелся по кабинету. Он не стал тут ничего менять после смерти Сталина, только велел убрать портреты Кутузова и Суворова. На стенах с тех пор остались лишь две картины – с Владимиром Ильичом и Иосифом Виссарионовичем.
Годы, годы… Как же они стали быстро проходить после сорока! А теперь и вовсе заспешили. Вряд ли он доживет до 2015-го. Хотя… Тогда ему исполнится девяносто один. Исполнится ли?
Будет он доживать свой век на госдаче и давать мудрые советы преемнику… Или преемнице?
Это вряд ли, народ не готов к тому, чтобы Советским Союзом руководила женщина.
Репнин вернулся к окну. По Кремлю гуляли туристы, издалека глухо доносились звуки маршей. День Победы.
Подумать только… Тридцать лет прошло. Вся жизнь.
Ну, это ты перебрал, Геннадий Эдуардович. Тебе всего пятьдесят один. Красивый, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил.
Жена тоже красавица. Дочечка – и вовсе прелесть.
Живи да радуйся.
Репнин поймал себя на том, что неотрывно смотрит на портрет Сталина. Он прекрасно помнил разговор с вождем, когда Иосиф Виссарионович затронул тему партийной деятельности.
Затронул – и «раскрыл» ее.
В 45-м «генерал-майора Лавриненко» назначили руководить Республикой Ганновер, и он воспринял это без испуга, хотя доля неожиданности и была велика. Назначение стало как бы экзаменом – Сталин хотел убедиться, что задатки политика в его «доверенном» могут развиться в способности.
