что со своей женой он так себя не вел, и цеплялась за эти мысли. Она так устала… так устала бороться с самой собой, со своей любовью к человеку, который совершенно очевидно этого не заслуживал! Может, и правда, она просто запуталась в своей жизни и не понимала, что он старается для ее же блага?
Когда родился Алан, Виттор поклялся, что уйдет из семьи. К тому времени во взгляде, которым Ирис смотрела на него, снова появилось тепло и восхищение. Сын очень напоминал ей своего отца, хоть и считался полукровкой, а гормоны сделали ее чувствительной, плаксивой и нежной, и снова хотелось верить каждому слову любимого. Она даже решилась на отчаянный шаг, захотела немножко помочь ему, подтолкнуть, и тайком сделала их фотографии в спальне, а затем отправила его жене. Но реакции не последовало. Ольга была хитра и не собиралась так просто отпускать супруга. Она явно не сказала ему ни слова о своем открытии, потому что Виттор продолжал все так же приходить и уходить, как делал уже несколько лет подряд.
Он обещал, что уйдет, но постоянно находил причины, чтобы отложить этот ответственный момент, а Алан рос, и начал уже ходить, и говорить свое первое «мама»… а Ирис так устала, так устала бороться…
Но неожиданно точку поставил сам Виттор. Однажды вечером он пришел домой, взял Ирис за руку, усадил за стол и трагическим голосом сообщил:
– Нам придется расстаться на какое-то время, конфеточка.
– Что?! – не поняла Ирис.
– Я знаю, что ты из шкуры вон лезешь, чтобы удержать меня рядом, – грустно улыбнулся он, – но тебе надо проявить понимание и смириться. Мой тесть… проклятый старый хрен… каким-то образом пронюхал о нас с тобой. Не удивлюсь, если Ольга что-то узнала и побежала жаловаться папаше. Она всегда была папенькиной дочкой. Теперь он грозится, что разведет нас с ней по суду, да еще и с меня мзду сдерет за якобы не соблюдение супружеской верности.
– Ты же все равно хотел разводиться, – произнесла она ровным голосом. Ни кричать, ни бороться уже не было сил. Да и Алан лег спать.
– Хотел, – согласился Виттор, – но не так, не оставаясь с голым задом. Ты же понимаешь, без ее денег я никто!
– Понимаю.
Казалось, он даже обрадовался ее покорности.
– Так что, Ирис-детка, поставил мне тесть условие, чтобы я с тобой порвал. Рвать насовсем я, конечно, не намерен, но придется повременить, пока старый хрен не подохнет, а потом снова заживем с тобой, как раньше. Ты не волнуйся, я буду деньги присылать, передавать через кого-то. С голоду не помрешь.
В этот момент Ирис четко поняла, чего ей хотелось все годы с той самой секунды, как мать Виттора рассказала, что он женат. Раньше она почти не осознавала это желание, оно было неявным, но теперь оформилось, наполнилось яркими красками и придало ей невероятных сил. И одна ладонь зазудела, та, в которой ей мама когда-то показывала черную ниточку…
– Не надо денег, – ответила она твердым голосом и подняла на Виттора глаза.
– Опять ты начинаешь, – недовольно скривился он, но Ирис его остановила.
– Ничего не начинаю. Иди. Я отпускаю тебя.
Удивленный ее спокойствием, Виттор явно чувствовал себя неловко.
– Не забывай запираться в подвале в полнолуние. Не вздумай поранить Алана! – давал он ей советы напоследок. – И если потребуется помощь… попроси моих родителей. Нам с тобой видеться пока опасно.
Она проводила его и даже поцеловала на прощание, а потом долго стояла у окна, обхватив себя руками и вглядываясь в темную-темную ночь. В тонком стекле виднелся ее бледный профиль, Ирис смотрела на него и видела женщину, которая всю жизнь любила чудовище, неспособное любить никого, кроме своего эго. Любила больше, чем кого-либо, больше своего ребенка и самой себя. И это не слюной оборотня он заразил ее, а безумием и черным эгоистичным сердцем. Она размахнулась и разбила это отражение.
Ирис очнулась от воспоминаний с тем же презрительным выражением на лице, взглянула на коленопреклоненного Виттора, все еще мечтающего соблазнить ее в лавчонке ювелира, и резко взмахнула рукой.
Он отлетел к стене, стекла в шкафчиках с золотыми побрякушками зазвенели, ножки мебели поехали по полу с дребезжанием. Распластанный на вертикальной поверхности, Виттор не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, но продолжал дразнить ее насмешливой и высокомерной ухмылкой на красивом лице. Ирис выбросила вперед другую руку, и из раскрытой ладони полыхнул столб огня. Пламя мгновенно охватило тяжелые бархатные портьеры, заплясало на обшивке мебели и сукне, расстеленном на полках, лизнуло одежду Виттора и его волосы.
– Ты не сможешь этого сделать, – выдавил он и попытался качнуть головой. – Ты не сможешь меня убить, конфеточка. Кишка тонка.
– Могу.
Удерживая его на месте, Ирис продолжала поливать огнем комнату, золотистые всполохи плясали на ее окаменевшем лице, путались в красиво уложенных прядях волос и отражались в глазах. Помещение наполнялось дымом, металлические ручки в шкафах раскалились и покраснели, огонь с гудением пожирал деревянные панели и уже тянул свои пальцы под самый потолок, но чудесным образом огибал фигуру ведьмы. И фигуру Виттора он почему-то огибал тоже.
