— Есть подозрение, что эта модификация окажется не слишком эффективной, — тихо признается Роуэн.
— Почему? Это же ваше собственное изобретение, черт бы вас побрал!
Роуэн поднимает брови.
— Изобретение тех самых специалистов, что заверяли нас, будто в глубины Атлантики Бетагемоту ни за что не добраться.
— Но я была вся напичкана Бетагемотом. Если бы модификации не работали...
— Лени, наши люди не были заражены. Эксперты просто объявили, что они иммунны, а если ты еще не заметила, то последние события доказывают отчаянную некомпетентность этих экспертов. Будь мы в самом деле так уверены в своей неуязвимости, стали бы здесь прятаться? Почему мы сейчас не на берегу, рядом с нашими акционерами, с нашим народом, и не пытаемся сдержать напор?
Кларк наконец понимает.
— Потому что они вас порвут, — шепчет она.
Роуэн качает головой.
— Потому что ученые уже ошибались прежде, и мы не рискуем положиться на их заверения. Потому что мы не смеем рисковать здоровьем родных. Потому что, возможно, мы все еще уязвимы для Бетагемота, и, оставшись наверху, погибли бы вместе со всеми ни за грош. А не потому, что наши люди обратились бы против нас. В такое мы никогда не верили. — Ее взгляд не колеблется. — Мы такие же, как все, понимаешь? Мы делали все, что могли, а ситуация просто... вышла из-под контроля. В это нужно верить. И мы все верим.
— Не все, — тихо признается Кларк.
— И все-таки...
— Пропади они пропадом. С какой стати мне поддерживать их самообман?
— Потому что, даже забив правду им в глотки, ты не помешаешь людям кусаться.
На губах у Кларк мелькает улыбка:
— Пусть попробуют. Кажется, ты забываешь, кто здесь главный, Пат.
— Я не за тебя беспокоюсь — за нас. Твои люди слишком резко реагируют. — Не услышав возражений, Роуэн продолжает: — На то, чтобы установить какое-никакое перемирие, ушло пять лет. Бетагемот разнесет его на тысячу осколков за одну ночь.
— И что ты предлагаешь?
— Думаю, рифтерам стоит некоторое время пожить вне «Атлантиды». Можно преподнести это как карантин.
Неизвестно, есть за стенами Бетагемот или нет, но, по крайней мере, мы не позволим ему проникнуть внутрь.
Кларк мотает головой:
—' Мое «племя» на такое дерьмо не купится.
— Все равно здесь почти никто из ваших не бывает, кроме тебя и Кена, — напоминает Роуэн. — А остальные... они не станут возражать против того, что прошло твое одобрение.
— Я об этом подумаю, — вздыхает Кларк. — Ничего не обещаю.
Уже повернувшись, чтобы уйти, она оглядывается.
— Алике встала?
— Нет. Ей еще пару часов спать. Но я знаю, что она хотела тебя видеть.
— Вот как, — скрывая разочарование, произносит Кларк.
— Я передам ей, что ты сожалела, — говорит Роуэн.
— Да, передай.
Есть о чем жалеть.
Дочь Роуэн сидит на краю кровати, озаренной солнечным сиянием световой полоски на потолке. Она босиком, в трусиках и мешковатой футболке, на животе которой плавает бесконечными кругами анимированная рыба-топорик. Она дышит восстановленной смесью азота с кислородом и примесными газами. От настоящего воздуха эту смесь отличает только чрезвычайная чистота.
Рифтерша плавает в темноте, ее силуэт подсвечен слабым светом, сочащимся в иллюминаторы. На ней черная как нефть вторая кожа, которую по праву можно считать особой формой жизни — чудо термо- и осморегуляции. Она не дышит. Двух женщин разделяет стена, отгораживающая океан от воздуха, взрослую от подростка.
Переговариваются они через устройство, прикрепленное изнутри к иллюминатору в форме слезы — нашлепка размером с кулак передает колебания фуллеренового плексигласа акустическому приемнику.