– Виноват. День безумный. Давай, когда все закончится, нажремся! В говно!
– И еще по бабам.
– Заметано.
– Женя, ты держишь картинку с открытыми глазами или нет?
– В общих чертах. Очень непривычно. Может, лучше мне не отвлекаться? Ты же расскажешь, что и как.
– Ладно, договорились. Внимание! Вова, снимай глушение полегоньку. Если кому-то будет совсем плохо, кричите, он снова прижмет нашего приятеля.
– Да приятель уже не дышит.
– Робокоп, в прошлый раз ты говорил то же самое. Дышит он, дышит. Грудь держал надутой до упора, пока цемент схватывался. Не дурак, сука.
– Вова, поехали.
Жужжание, к которому Лузгин уже отчасти притерпелся, начало убывать. Вместо него возвращался знакомый скрежет. Перехватило горло, заныла переносица, картинка от Вовки расплылась.
– Вяло, – сказал Долинский.
Через секунду «мастер» врезал, да так, что Лузгин повалился на пол. Голову стиснул невидимый обруч, человек машинально схватился руками за виски.
Никогда еще Лузгина не тошнило от боли. Теперь его рвало желчью, а потом выворачивало наизнанку пустой желудок, и это была ерундовая боль по сравнению с той, что раскалывала череп пополам.
– Всего-то десять секунд, – сказал Долинский.
– Я тебе морду набью… – прошептал Лузгин.
– За что?
– Вот за эти слова. Десять секунд! Я думал – минут.
– Ничего, теперь отдохнем полчасика. Эй, коматозники! Живы?
– Ну все, Долинский, ты меня достал своим юмором… – послышалось шипение Котова. – Следующее купание в цементе – твое.
– Ребята, что, правда вам плохо было?
– Мудак.
Лузгин кое-как уселся, положил на колени обрез и трясущейся рукой достал сигареты. Кто-то погладил его по голове.
Это был Вовка.
– Иди наверх, сынок. Я в порядке. Спасибо.
Вместо жужжания теперь в ушах стоял тихий свист.
«Это он зовет на помощь своих детенышей, – передал Вовка. И, поняв вопрос Лузгина раньше, чем тот успел сформулировать его, ответил: – Да, он так к ним относится. Он их родитель. Потом они вырастут и разбегутся, а он будет рожать новых и новых».
– Час от часу не легче, – вздохнул Лузгин.
– Андрей, картинка есть? Звук есть? – деловито выяснял Долинский.
– Все есть, отстань. Дай покурить.
– Перекур.
– Мудак, – сказал Лузгин вслух.
– Ружье протри заблеванное.
Лузгин, чертыхнувшись, полез за носовым платком.
Город оповестили о групповом побеге из психиатрического отделения, и он не слишком впечатлился. Ну, кое-где видели странные фигуры, все почему-то замотанные в одежду с головой. Одни психи шли быстро, другие еле ползли. Да и черт с ними. По сравнению с двумя загадочными приступами массового помутнения рассудка – ничего сверхъестественного. А о приступах уже разошелся слух, мол, случилась адской силы магнитная буря.
На южной окраине города беглые сумасшедшие вызвали куда больший интерес. Когда по вашей тихой улочке раз в две-три минуты проходит нечто из ряда вон – поневоле озадачишься. Как и ожидал Долинский, любопытствующих нашлось достаточно.
Фильтром грубой очистки толпы работал милицейский наряд. Милиционеры держались молодцевато, даже покрикивали на психов: «Давай, чмо, проходи, не задерживайся, по тебе доктор соскучивши!», но мало-мальски пытливый глаз увидел бы, что трусят менты изрядно. Да и больница находилась совсем в другой стороне. Тем не менее основную часть зевак милиция завернула назад.
Бойцы Косого «отсечку» на последнем рубеже провели отменно. Припугнули четверых неорганизованных граждан, одному начистили рыло – это был всамделишный псих, затесавшийся среди вампиров, – и засветили пленку внештатному фотокору местной газеты. Олежка оказался феноменально
