Быть может, даже рассердится.
Она молчала. Потом попросила, на мгновение напрягшись, скороговоркой:
— Я хочу от тебя ребенка.
Его лицо будто окаменело:
— Саша… сама подумай, как это будет выглядеть.
Она молчала.
— Приготовишь мне свои фирменные котлеты? — с улыбкой попросил он.
В кладовке около туалета Саша нашла молоток. Искала его долго, потому что вой мешал сосредоточиться. Но нашла. Схватила деревянную ручку поудобнее.
И пошла в кухню.
— Парацетамол — очень вредное лекарство, — сказала ей аптекарша-гремлин. — А с этим снотворным тоже будьте осторожны. И держите в недоступном для детей и домовых месте.
Да. Еще раз — да.
— У вас болит голова? — Аптекарь сморщила переносицу: у гремлинов этот «жест» означает обеспокоенность.
Да, болит.
Город так на меня действует.
В кухне было светлее: неяркий зеленоватый свет лился из вентиляции. Дышать здесь было легче, но не намного.
Саша подставила к мойке табурет, решительно залезла на него. С размаху врезала молотком по краю вентиляционного «окошка»: ржавая решетка отлетела сразу; кирпич легко крошился, обломки падали в мойку, к шурупам и грязным тарелкам. Саша ударила еще раз и еще.
Вой становился громче.
Она думала, что все будет тихо: Коля просто уснет и никогда не проснется.
Но Коля не хотел засыпать. Он хватался за горло и катался по полу, отхаркивая кровь, разбрасывая во все стороны остатки прощального ужина. Он хватал ее за руки, за выращенные ради него ногти и просил вызвать «скорую». Он опрокинул бутылку с кетчупом — кетчуп пролился на стол и табурет. Несколько капель попали на пол, и трудно было определить потом, где кровь, а где томатный соус.
Саша сидела на стуле и грызла ногти. Ждала, когда Коля все-таки уснет.
На следующее утро она никуда не пошла. Заглянула в кухню и не нашла там Колю.
Вернулась в прихожую и вынула из сумочки его письма и открытки…
Потом, одетая, она зашла в ванную комнату и, не раздеваясь, приняла душ. Пыталась смыть с головы краску, а с пальцев — красные пятна. Кетчуп и кровь.
Еще спустя день завыл домовой.
Вентиляционного окошка не было. Была рана: растерзанные ветки сирени, раскрошенный кирпич и огромная черная дыра, в которую полезла Саша с молотком в руках. Осколки кирпича царапали руки, в нос забивалась сухая штукатурка, но Саша упрямо продиралась вперед. Она не знала, как ей удается помещаться в этом, по идее узком, тоннеле.
Просто Саше надо было добраться до Егора.
И не стало вентиляции: вместо нее появился достаточно широкий коридор без начала и конца, возник ядовито-зеленый свет за одним из поворотов, ввинтился в уши волчий вой.
Обрывки исписанной бумаги и картона — на открытках изображена сирень.
На каждой открытке — сирень. Белая.
Отгрызенные, покрытые бесцветным лаком ногти, которые теперь царапают руки и ноги, впиваясь в беззащитную кожу.
Таблетки парацетамола и серый порошок — сильное снотворное. Нельзя дышать, потому что эта гадость попадает в ноздри. А оттуда — в кровь.
И зеленый свет за углом.
Все это происходит здесь и сейчас: пока Саша ползет по вентиляционной шахте.
Домовой выл.
