беспорядков последних лет и принятия решения о закрытии границы для гражданского транспорта.
Эрик продолжал осматривать бетон и колючую проволоку. Ряды пустых, пыльных машин. Мусор, гонимый ветром. Группу людей, стоявших у дальнего конца ворот. Детей среди них он не заметил, но некоторые были подростками. Всех объединял одинаково пустой и безжизненный взгляд, когда они садились на землю плотно друг к другу между пакетами и тряпочными котомками. Многие были не обуты. У стены за ними стоял плакат с красными буквами на арабском. Эрик обратился к итальянцам:
– У нас есть еще вода?
Женщина показала на бутылку.
– Вот. Тут осталось.
– Нет, я имею в виду для них.
Гино покачал головой.
– У нас всего один ящик, и вне зависимости от того, останемся мы тут или проедем, он нам понадобится.
Он посмотрел на коллег и добавил:
– И если мы хотим сохранить хоть один шанс проехать, нам нельзя приближаться к вот этим.
Эрик недоверчиво взглянул на него.
– К вот этим? Ладно вам. У вас есть целый ящик воды. У них – ничего.
Мужчина, стоявший ближе всех к журналистке, сказал ей что-то на итальянском. Она кивнула и исчезла в машине. Вернувшись, она дала Эрику три бутылки воды:
– Возьмете?
Эрик взял их и уже собирался пойти, когда мужчина положил на бутылки мешочек с карамелью. Гино покачал головой, продолжая бормотать ругательства. Эрик не видел солдат, но на воротах висели камеры наблюдения. Он целенаправленно двинулся в сторону группы палестинцев. Их было значительно больше, чем ему показалось вначале, не меньше тридцати. И теперь он заметил, что среди них были дети. По крайней мере один маленький мальчик. Мальчик первым обратил на него внимание. Он дернул маму за рукав и показал пальцем. Мать выглядела больной или просто дремала. Она продолжала смотреть в землю. Один из мужчин встал. Крепкий мужчина одного с Эриком возраста.
– Зачем пришли?
Голос звучал угрожающе. Эрик остановился и протянул бутылки с водой. Мешочек с конфетами упал на землю. Мужчина ловил взгляд Эрика. Эрик улыбался, пытаясь показать, что вода предназначается им.
– Вот, возьмите.
Мужчина сглотнул и кивнул. Он бросил стремительный взгляд на женщину и взял бутылки. Эрик наклонился, поднял мешочек и отдал мальчику. Малыш сомневался. Мужчина прорычал что-то, мальчик бросился вперед и схватил конфеты. Женщина, худая, с темными волосами и тонкими потрескавшимися губами и желтоватыми глазами, потянулась к Эрику.
– Assalamu alaikum. Shukran. Shukran.[101]
Эрик бессознательно отступил назад. Что-то в ней его пугало. Он хотел уйти отсюда. Группу окутывала вонь, от которой его тошнило. Мужчина поднял руки вверх.
– Shukran. Shukran.
Эрик натянуто улыбнулся, повернулся и быстрым шагом пошел обратно к итальянцам. Виски пульсировали, и ему пришлось опереться о раскаленную сталь автобуса. Было ли это самым героическим и неэгоистичным из всего, что Сёдерквист когда-либо делал? Он рисковал возможностью попасть в Газу. Все ради того, чтобы дать этим людям немного теплой воды. Он заметил на земле сиреневую конфетку. Наклонился, поднял ее и развернул шуршащую обертку. У нее был вкус сахара. Сахара с привкусом винограда. Эрик украдкой посмотрел на палестинцев. Прямо сейчас он, возможно, делится вкусом винограда с маленьким мальчиком. Эрика переполнило странное удовлетворение. Солнце обжигало ему лицо, а он втягивал в себя начинку карамели.
– Вон они снова идут. – Гино показал на пост таможни.
Офицер с солдатом направлялись к ним. Женщина тихо прошептала:
– Il momento della verita, момент истины.
Эрик отметил, что паспортов у военных с собой не было. Молодой солдат сел на водительское место в автобусе и требовательно протянул руку в окно:
– Ключи.
Гино поднял глаза к небу, а потом расстроенно посмотрел на остальных.
– Какого черта! Только не машина.
Офицер взметнул руками:
– Спокойно. Все в порядке. Вам дали допуск. Но Вейзман поведет машину до нашего контрольного гаража. Вам в любом случае придется пройти
