— Ты — действительно Предвестник, Келлхус. Если бы ты видел Сны Сесватхи, как я…
— Но разве Пройас не может сказать то же самое о своем фанатизме? Разве он не может сказать: «Если бы ты говорил с Майтанетом, как я»?
«Насколько далеко он способен зайти? Верит ли он всей душой?»
Колдун вздохнул и кивнул.
— Эта дилемма возникает всегда, не так ли?
— Но чья это дилемма? Моя или твоя?
«Готов ли он пойти дальше?»
Ахкеймион рассмеялся, но невыразительно — так смеются люди, пытающиеся преуменьшить свой страх.
— Это дилемма целого мира, Келлхус.
— Мне нужно нечто большее, Ахкеймион. Нечто посущественнее голословных утверждений.
«Пойдет ли он до конца?»
— Я не уверен…
— Что это — именно то, чего ты хочешь от меня? — воскликнул Келлхус, словно внезапно впадая в крайность.
Нерешительность Инрау прозвенела в его голосе. Ужас Инрау отразился в его глазах.
«Я должен этого добиться».
Колдун в ужасе уставился на него.
— Келлхус, я…
— Думай о том, что говоришь мне! Думай, Акка, думай! Ты утверждаешь, что я — признак Второго Апокалипсиса, что я — предвестье исчезновения рода человеческого!
Но, конечно же, Ахкеймион думал о нем больше…
— Нет, Келлхус… Это не все.
— Тогда что я такое? Чем ты меня считаешь?
— Я думаю… Мне кажется, возможно, ты…
— Что, Акка? Что?
— У всего есть цель! — раздраженно буркнул колдун. — Ты пришел ко мне зачем-то, даже если не осознаешь этого.
А вот это — Келлхус знал — истине не соответствовало. Если бы все события имели цель, их завершение определяло бы их начало, а такое невозможно. Все происходящее зависит от истока, а не от места назначения. То, что произошло прежде, формирует то, что произойдет потом. Его манипуляции рожденными в миру — достаточное тому доказательство… Даже если дуниане и допускают ошибки в своих теориях, их аксиомы остаются нерушимыми. Логос усложнился — только и всего. Даже колдовство, из которого он черпал по капле, подчинялось общим законам.
— И какова эта цель? — спросил Келлхус.
Ахкеймион заколебался, и, хотя он безмолвствовал, все в нем, от выражения лица до запаха и участившегося сердцебиения, кричало о панике. Он облизнул губы…
— Я думаю… спасение мира.
Ну вот, опять то же самое. Вечно одно и то же заблуждение.
— Так, значит, я — твоя причина? — спросил Келлхус, словно не веря своим ушам. — Я — та истина, которая оправдывает твой фанатизм?
Ахкеймион в ужасе смотрел на ученика. Упиваясь выражением его лица, Келлхус наблюдал, как предположения падают на душу колдуна и просачиваются сквозь нее, увлекаемые собственным весом, к одному-единственному, неизбежному выводу.
«Все, что угодно… По его же собственному признанию, он должен совершить все, что угодно».
Даже отдать Гнозис.
«Насколько же могущественным ты стал, отец?»
Ахкеймион внезапно встал и двинулся вниз по монументальной лестнице. Он преодолевал каждую ступеньку устало и неторопливо, как будто считал их. Шайгекский ветер ерошил блестящие черные волосы. Когда Келлхус окликнул его, в ответ он сказал лишь:
— Я устал от высоты.
Келлхусу следовало догадаться, что этим все и закончится.
…Генерал Мартем считал себя человеком практичным. Он всегда дотошно изучал стоящую перед ним задачу, а затем методично двигался к поставленной цели. Он не принадлежал к знати по праву рождения, в детстве его не баловали, и потому ничто не затуманивало его суждений. Он просто смотрел, оценивал и действовал. Мир не так уж сложен, говорил генерал своим подчиненным, если сохранять ясный рассудок и безжалостную практичность.
Смотреть. Оценивать. Действовать.
