хрупким… Найюр словно бы впервые осознал катастрофические размеры того, что должно вскорости произойти. Народы, религии и расы.
Какое отношение такой молодой человек, почти мальчик имеет к этому всему? Как он будет жить?
«Он мог бы быть моим сыном».
— Я одолею их, — сказал Найюр.
Но когда он уже шел к своей одинокой стоянке на продуваемом ветрами побережье Менеанора, он злился на себя за эти слова. Кто он такой, чтобы давать подобные гарантии принцу айнрити? Какая ему разница, кто будет жить и кто умрет? Какое это имеет значение до тех пор, пока он будет вовлечен в убийство?
«Я — один из Народа!»
Найюр урс Скиоата, неистовейший из мужей.
Той же ночью, позднее, он сидел на корточках у пенного прибоя и мыл свой палаш в море, размышляя о том, как он когда-то сидел на туманном берегу далекого моря Джоруа вместе со своим отцом и занимался тем же самым. Он слушал рокот далеких бурунов и шипение воды, утекающей через песок и гальку. Он смотрел на сияющие просторы Менеанора и размышлял над его бездорожьем. Иная разновидность степи.
Что бы сказал его отец об этом море?
Потом, когда он точил свой меч для завтрашнего ритуала, из темноты беззвучно выступил Келлхус. Ветер сплел его волосы в льняные пряди.
Найюр ухмыльнулся по-волчьи. Отчего-то он не удивился.
— Что привело тебя сюда, дунианин?
Келлхус внимательно разглядывал его лицо в свете костра, и впервые это совершенно не беспокоило Найюра.
«Я знаю твою ложь».
— Ты думаешь, Священное воинство возьмет верх? — спросил Келлхус.
— Великий пророк! — фыркнул Найюр. — Небось, другие приходят к тебе с этим же самым вопросом?
— Приходят, — не стал спорить Келлхус.
Найюр плюнул в костер.
— Как там поживает моя добыча?
— С Серве все в порядке… Почему ты уклоняешься от ответа на мой вопрос?
Найюр презрительно усмехнулся и снова принялся за меч.
— А почему ты задаешь вопросы, когда и так знаешь ответ?
Келлхус ничего не сказал; он лишь стоял, вырисовываясь на фоне темноты, словно нечто не от мира сего. Ветер гнал дым в его сторону. Море рокотало и шуршало.
— Ты думаешь, что во мне что-то сломалось, — продолжал Найюр, ведя точильный камень вверх, к звездам. — Но ты ошибаешься… Ты думаешь, что я сделался более странным, более непредсказуемым, и потому представляю большую угрозу для твоего дела…
Он отвернулся от палаша и встретил взгляд бездонных глаз дунианина.
— Но ты ошибаешься.
Келлхус кивнул, но Найюру это было безразлично.
— Когда эта битва начнется, — сказал дунианин, — ты должен наставлять меня… Ты должен обучить меня войне.
— Я скорее перережу себе глотку.
Внезапный порыв ветра налетел на костер и понес искры к берегу. Ветер был приятным — как будто женщина перебирает твои волосы.
— Я отдам тебе Серве, — сказал Келлхус.
Меч с лязгом упал к ногам Найюра. На миг он словно подавился льдом.
— А на кой ляд мне твоя беременная шлюха? — презрительно бросил скюльвенд.
— Она — твоя добыча, — сказал Келлхус. — Она носит твоего ребенка.
Почему он с такой силой желает ее? Глуповатая девица, случайно подвернувшаяся ему под руку, — ничего больше она из себя не представляет. Найюр видел, как Келлхус использует ее, как он ее обрабатывает. Он слышал слова, которые тот велел ей говорить. Для дунианина не бывает слишком мелких орудий, слишком простых слов, слишком кратких мгновений. Он использовал резец ее красоты, молоток ее персика… Найюр это видел!
Так как же он может даже думать…
«Война — это все, что у меня есть!»
Волны Менеанора вздымались и с грохотом разбивались о берега. Ветер пах солью. Найюру казалось, будто он смотрит на дунианина целую вечность. В конце концов он кивнул, хотя и понимал, что отказывается от последней возможности влиять на творящуюся мерзость. После этого у него не будет ничего, кроме слова дунианина…
У него не будет ничего.
