— Ты убил его! Ты убил его!
— Это был не он!
— Ты свихнулся! Ты ненормальный!
Прежний гнев заглушил недоверие. Найюр схватил Серве за руку и скрутил.
— Я забираю тебя! Ты — моя добыча!
— Ты ненормальный! — завизжала Серве. — Он все мне про тебя рассказал! Все-все!
Найюр снова бросил ее на землю.
— Что он сказал?
Серве стерла кровь с губ; кажется, она впервые перестала бояться.
— Почему ты бьешь меня. Почему ты никак не перестанешь про меня думать, а постоянно возвращаешься мыслями ко мне, и возвращаешься в ярости. Он все мне рассказал!
Внутри у Найюра что-то задрожало. Он вскинул руку, но пальцы не сжимались в кулак.
— Что он сказал?
— Что я — только знак, символ. Что ты бьешь не меня, а себя самого!
— Я тебе шею сверну! Удавлю, как котенка! Выбью кровь из твоего чрева!
— Давай, бей! — завизжала Серве. — Бей — и забивай себя!
— Ты — моя добыча! Моя добыча! Ты должна делать, что я захочу!
— Нет! Нет! Я — не твоя добыча! Я — твой позор! Он так сказал!
— Позор? Какой позор? Что он сказал?
— Что ты бьешь меня за то, что я сдалась, как ты сдался! За то, что я трахаюсь с ним, как ты трахался с его отцом!
Она все еще лежала на земле, подтянув ноги. Такая красивая. Избитая и сокрушенная, но все равно красивая. Как может человеческое существо быть настолько красивым?
— Что он сказал? — тупо спросил Найюр.
Он. Дунианин.
Теперь Серве принялась всхлипывать. Откуда-то у нее в руке появился нож. Она приставила его к горлу; Найюр видел, как в клинке отражается безукоризненный изгиб ее шеи. Он мельком заметил единственный свазонд у нее на предплечье.
«Она убивала!»
— Ты сумасшедший! — плача, выговорила она. — Я убью себя! Я убью себя! Я не твоя добыча! Я его! Его!
«Серве…»
Ее рука была согнута в запястье и плотно прижимала нож к горлу. Лезвие уже рассекло кожу.
Но Найюру каким-то чудом удалось ухватить ее за запястье. Он вывернул Серве руку и отнял нож.
Он оставил ее плакать у шатра дунианина. Он шел между палаток, сквозь прибывающие толпы ликующих айнрити, и смотрел вдаль, на бескрайний Менеанор.
Какое оно необычное, думал он, это море…
Когда Конфас нашел Мартема, солнце уже превратилось в шар, тлеющий у западного края неба, золотой на бледно-синем — цвета, запечатлевшиеся в сердце каждого. Экзальт-генерал в сопровождении небольшого отряда офицеров и телохранителей поднялся на холм, где проклятый скюльвенд устроил свой командный пункт. На вершине он обнаружил генерала, который сидел, скрестив ноги, под покосившимся знаменем скюльвенда, и со всех сторон его окружали трупы кхиргви. Генерал смотрел на закат так, как будто надеялся ослепнуть. Он был без шлема, и ветер трепал его короткие, серебристые волосы. Конфасу подумалось, что без шлема генерал выглядит одновременно и моложе, и более по-отцовски.
Конфас распустил свою свиту, потом спешился. Ни слова не говоря, он широким шагом подошел к генералу, вытащил меч и принялся рубить древко Знамени-Свазонда. Один удар, другой… Древко треснуло, и под напором ветра непотребное знамя начало медленно клониться.
Довольный результатом, Конфас встал над своим блудным генералом и уставился на закат, словно желал разделить тот вздор, который там вроде как видел Мартем.
— Он не мертв, — сказал Мартем.
— Жаль.
Мартем промолчал.
— Помнишь, — спросил Конфас, — как мы после Кийута ехали по полю, заваленному убитыми скюльвендами?
Глаза Мартема вспыхнули. Он кивнул.
