Настоятель Парегориус целые дни неистовствовал, налагая посты, в которых с горя участвовал и сам. Днем и ночью в глазах у него стояла эта черная икона, этот неясный лик, из которого проступало и можно было разобрать лишь несколько черт. Монахи обоих постригов, узнав содержание проклятого письма, ходили и молились сами не свои. Отнимут у них эту черную чудотворную икону святого Эвергарда, притягивавшую к ним целые толпы набожного люда. А этот благочестивый люд платил денежки! Знатный Доход!..
Коровники полны скотом, хлева — свиньями. На дворе пропасть гусей, кур, цыплят, уток. До самого Тематина арендованы охотничьи угодья. А там прорва зайцев, серн, куропаток и других аппетитных тварей, бегающих, летающих. У братьев-кухарей есть дюжины рецептов, как приготовлять дичину.
А теперь иконку увезут, и уже не в Бецкове, а во Фриштаке братья будут ходить с сальными губами.
И процессии с верховьев не будут у них останавливаться. Дальше пойдут, вдоль Вага, на Фриштак.
«Суета сует и всяческая суета. Суета — любить то, что прейдет, и не стремиться туда, где радость вечная».
На эту тему шли долгие беседы в трапезной.
Братья напоминали друг другу: «Не насытится око зрением, не наполнится ухо слушанием».
Эта истина приводила их в умиление. Они видели бродящую по двору домашнюю птицу; слышали в хлеву визг свиней. Но, соблюдая предписанный пост, размышляли о неутолимых желаниях.
Пока, наконец, в один прекрасный день настоятель Парегориус не ударил кулаком по столу, не велел принести вина, зарезать поросят и, напившись, не крикнул:
— Аз эб адта[50]. Не отдадим икону! Пускай Донулус едет!
Приехал из Фриштака настоятель Донулус, обнял Парегориуса. Был пир, и обоим аббатам носили вино пятидесятилетней выдержки. Беседа шла о церковных вопросах и о том, что нельзя допускать подрыва авторитета Библии в глазах народа.
Настоятель Донулус сказал, что подлинный и бесспорный уровень, достигнутый водами потопа, составлял примерно семнадцать тысяч стоп.
Настоятель Парегориус, разгоряченный вином, стал кричать, что математические законы даны природе богом, который сотворил их своим всемогуществом.
Донулус возразил, что бог не считался с математическими законами, создавая все из ничего.
Бывший поручик гонведско-гусарского полка Парегориус, махнув рукой, объявил, что при сотворении мира все шло как на войне. Эдь, ке-т-тё, харом — раз, два, три.
— Вот как, ей-богу, брат! Пей, reverendissime.
Они пили, до поры до времени не упоминая ни словом про икону святого Эвергарда. После продолжительного обеда и молитвы оба пошли в комнату Парегориуса, и только тут фриштакский настоятель завел речь об иконе.
— Нет, брат, так и знай, — сказал разгоряченный вином Парегориус. — Этой иконы ты не получишь.
— Нет, получу, брат…
— Не видать тебе ее как своих ушей…
— Reverendissime, я приехал за этой иконой…
— Reverendissime, ты поедешь обратно без нее…
— Это наглость! Икона наша!.. — крикнул Донулус в сердцах.
— Потише, reverendissime, а то как дам…
Аббат Донулус выбежал на галерею с криком:
— Запрягай!
И сейчас же уехал к себе в монастырь, а на другой день, протрезвев, написал письмо генералу ордена, объяснив ему происхождение иконы и притязания монастыря на нее. К письму он приложил документы — в частности, дарственную запись графа Галла ди Элемонте от 1715 года.
Через месяц пришло решение: притязания фриштакского монастыря справедливы.
А бецковский настоятель получил от генерала ордена строгий приказ: передать святого Эвергарда фриштакским францисканцам. При участии генерала ордена икона была-таки снята и с великим почетом отнесена в карету, где сидел аббат Донулус.
Монахи плакали. Это было душераздирающее зрелище, когда толстый брат-кухарь Фортунат хотел кинуться под колеса кареты, увозившей все их благополучие.
Ко всему этому настоятель Парегориус назначил трехдневный пост и ночные бдения в костеле: в два часа ночи, в четыре и в пять.
Он бушевал как гроза, но однажды вечером, после скудного ужина, сказал братии:
— Вот увидите, святой Эвергард сотворит чудо, которое придется не по вкусу проклятым фриштакским.
