вышел из дома, немного прошелся по деревне и пошел к дому священника, провожаемый удивленными взглядами всего села.
— Nagysagos, — ваше преподобие, — сказал он хрипло испуганному священнику, — старый Фенек готов предстать перед господом богом, но только после праздника святого Иштвана!
От священника он зашел к Тёльдю и сказал удивленному хозяину, размахивая фокошем:
— Завтра парням из Корома несдобровать!
Оттуда он направился в поле, на перекресток дорог, и стал поджидать, не проедет ли кто из коромчан.
Ждал он до самого вечера. Из города ехал Сен. Фенек махнул ему, чтобы тот остановился, и, когда кони стали, сказал:
— Передай коромским ребятам, пусть на завтра готовятся, потому что старый Фенек напоследок отпразднует святого Иштвана!
Он повернулся и, тяжело ступая, поплёлся в село, но в деревне собрался с духом и шел, выпрямившись, до самого своего двора.
И всю ночь просидел перед домом, попивая вино и покуривая трубку…
День святого Иштвана… Запах еды из дворов мешался с ароматом вина, ибо с утра в каждом доме ели и пили; красно-бело-зеленые флаги развевались на крышах муниципалитета и школы. Парни из Корома еще с утра пришли в Бокор с ножами за голенищами высоких сапог, со сверкающими фокошами и прямиком направились в корчму, откуда уже неслась музыка, огненная, цыганская, и гремели песни разбойничьи, такие простые и притом такие веселые:
А едва дозвучало «a szep Lany Debrecenben», снова загремело «Lanyok, Lanyok, Lanyok, a faluba — девки, девки, девки, на деревню!».
И были здесь девчонки — красивые, загорелые, с бусами на шее, в широких юбках и облегающих жилетках, мужики и парни в широких белых штанах, в черных сюртуках с блестящими пуговицами и кудрявые цыгане-музыканты. И все это грохотало, кричало, смеялось и топало.
А посреди этого грохота сидел Фенек. Глаза его лихорадочно горели, его трясло, когда жар внезапно сменялся ознобом.
И тут появились коромские парни, как раз когда начался чардаш.
Глаза Фенека запылали еще ярче, и он крепко сжал фокош, на который опирался, сидя за столом. Поколебавшись мгновение, он взглянул на Арока, сидящего у другого стола, встал и подошел к группе коромских парней, которые стояли у двери, вызывающе посматривая вокруг.
— Что ж, ребята, — сказал он сурово, — разве в Короме не празднуют святого Иштвана?
— Коромские, дедушка, — отвечал один из парней, — празднуют его в Бокоре.
— Ребята! — разгорячился Фенек, размахивая фокошем, — если кого-то побьют, так он говорит, что был на празднике святого Иштвана в Бокоре, а?
Музыка смолкла, и бокорские парни окружили Фенека.
— Тебе-то, дед, какое дело, — выкрикнул один из коромских, — в прошлом году еще ладно, а нынче-то чего пристал?!
— Azembadta, — выругался Фенек, взмахнул фокошем и опустил его в гущу коромских парней. Это был его ответ.
Поднялся крик, в воздухе засверкали топоры и ножи, и бокорчане бились с коромчанами.
Впереди размахивал топором старый Фенек, о котором вчера утром все думали, что он не доживет до сегодняшнего праздника.
Из трактира дерущиеся вывалились на улицу, и отовсюду было видно, как впереди всех машет своим топориком Фенек. Вдруг его фокош исчез в груде дерущихся, а седая голова поникла и стала заливаться кровью.
Коромчане пустились наутек.
На земле, затоптанной и покрытой переломанными рукоятками фокошей, лежал Фенек с пробитой головой, вокруг стояли соседи и ближе всех Арок.
— Арок, — сказал с усилием Фенек, — в день святого Иштвана я не помер на тулупе… я не…
И верно. Когда его подняли с земли, он был мертв.
Так умер старый Фенек из села Бокор.
