После этого кудлатый борзой стыдился показываться на улице, а Оглу был очень доволен своей шуточкой.
Минула зима, а с наступлением весны Оглу стал раздражительным, как всегда в эту пору, потому что терял зимнюю шерсть.
«Что за досада ждать, пока вырастет новая, — думал он и порой вдруг решал: — А я не буду ждать!», но тут же одергивал себя и уныло озирался вокруг.
У хозяйки тоже было плохое настроение, потому что пан Индржих Гак все-таки ей нравился… если отвлечься от его математики.
Так и смотрели они с грустью друг на друга — Оглу на свою хозяйку, та на Оглу.
Это была грустная майская сказка. У него слишком медленно отрастала шерсть, а ей больше не писал пан учитель.
Но вот начался купальный сезон. Погода стояла прекрасная, вода в реке прогрелась, и Оглу опять повеселел. Шуба его снова была в полном порядке, и при всяком удобном случае он с радостью лез в воду.
Они гуляли по набережной вдвоем: Оглу и его хозяйка. Ей было ужас как скучно.
По набережной они выходили к загородным купальням и смотрели на купающихся.
Глядя на реку, Оглу о чем-то усиленно думал, пытался что-то вспомнить и не мог, хотя его не покидало какое-то смутное ощущение невыполненного долга. Хозяйка тоже пребывала в задумчивости, но она-то думала о совершенно определенном предмете, о коротко подстриженных усиках пана учителя, которые тот носил зимой.
В один из знойных дней она сидела на молу, а рядом с ней — черный Оглу.
Оба смотрели на воду. Вдруг хозяйка, показывая на пловца, который в хорошем темпе переплывал реку, сказала:
— Смотри, Оглу, это же пан учитель!
В мгновение ока Оглу бросился в воду и, громко фыркая, поплыл к пану учителю.
Ему ли не узнать негодяя, который принял его за сенбернара и заявил: «На этой собаке только воду возить!» Разве такое забудешь?
Прежде чем пан учитель обернулся, он почувствовал: кто-то схватил его зубами за трико и тащит к противоположному берегу, где сидит дама под зеленым зонтиком.
Его тянули с такой силой, что сопротивляться было бесполезно, и вот он уже вынесен из воды и лежит у ног дамы. Оглу, выбравшись на мол, встряхнулся, и от него во все стороны полетели брызги, как от поливальной машины, он остался очень доволен этой своей новой шуткой.
А пан учитель взглянул на даму и произнес:
— Прошу прощения, однако подобным образом людей выносят из воды только ньюфаундленды!
Оглу завилял от радости хвостом и незаметно ухмыльнулся: «Рад получить от вас удовлетворение», не дослушав учителя, который тут же продолжил:
— Чтобы снова не возникло недоразумения, ставлю вас в известность, что ваша собака порвала мое трико. Я ношу его всего третий день, оно из чистой шерсти и стоит пять крон.
Оглу почти не изменился, даже когда эти двое поженились. Внешне к новому хозяину он относился хорошо, но сразу же после свадьбы изгрыз его туфли, а ошметки отнес в постель к служанке, чтобы хозяева подумали на нее.
Из упрямства Оглу кое-что проглотил, в том числе каблук, и он долго камнем лежал у него в желудке, так что Оглу не без основания предостерег потешного длинношерстного пинчера, вместе с которым по целым дням торчал у соседней колбасной лавки:
— Ах, милый друг, остерегайтесь туфель!
С возрастом он все больше впадал в детство.
Заговаривал на улице с совершенно незнакомыми собаками, а однажды, встретив в Карлине черного пуделя, посетовал:
— Прошу прощения, но сегодня прогулка мне не доставила ровно никакого удовольствия. Идти по ужасно длинному шоссе с дурацкими тумбами по обочине… для меня это теперь так утомительно!
Как-то Оглу, лениво развалясь, грелся у печки, а хозяин, кивнув на него, сказал жене:
— Неплохой коврик выйдет!
Оглу, услыхав это, по старческому слабоумию принялся вылизываться, радуясь, что он такой красивый.
Выжил из ума старикашка Оглу.
Рассказы 1913-1917 гг.
