хлопнула в ладоши и добавила: – О Макумазан, своди меня к нему! Тебе отец доверит меня.
– Пожалуй… – ответил я. – Да только могу ли я сам себе доверять?
– О чем это ты? – спросила она. – А, понимаю. Значит, я для тебя не просто черный камушек для игры?
Думаю, именно моя неудачная шутка натолкнула Мамину на новый ход мысли. Во всяком случае, с этого дня ее отношение ко мне изменилось: она стала более почтительной, внимала каждому моему слову, будто мои речи и впрямь были исполнены мудростью; зачастую я ловил на себе восхищенный взгляд ее ласковых глаз. Она стала делиться со мной своими заботами, тревогами и мечтами. И даже спросила совета в отношении Садуко. На этот счет я ответил: если она любит его и получит разрешение отца, то лучше ей выйти за него.
– Садуко нравится мне, Макумазан, хотя порой мне становится с ним скучно. Но любить… Скажи мне, что такое любовь? – С этими словами она обхватила себя за плечи изящными руками и устремила на меня пристальный взгляд своих оленьих глаз.
– Честное слово, барышня, – ответил я, – в этом ты, по-моему, осведомлена куда больше, и тебе самой впору давать мне уроки в этом искусстве.
– О Макумазан, – проговорила она почти шепотом, уронив головку, как увядающая лилия. – Ты ведь ни разу не дал мне шанса, не так ли? – И она чуть слышно засмеялась, сделавшись в этот миг еще более привлекательной.
– Господи боже! – Точнее, зулусский вариант этого выражения невольно вырвался у меня из груди: я начал нервничать. – Что ты хочешь сказать, Мамина? Как же я мог… – И тут я остановился.
– Я не знаю, что хочу сказать, Макумазан! – в сердцах воскликнула она. – Но хорошо знаю, что хочешь сказать ты! Что ты белый как снег, а я черна как сажа, а снег и сажу никогда не смешивают вместе.
– Нет, – серьезно ответил я. – Если смотреть на них по отдельности, то снег бел, а сажа черна, но их смесь довольно скверного цвета. Да только ты на сажу совсем не похожа, – поспешил добавить я, боясь задеть ее чувства. – Вот твой цвет. – Я коснулся медного браслета на ее запястье. – Очень красивый, Мамина, как и все в тебе.
– Красивый, – повторила она и тихонько заплакала, чем сильно расстроила меня, потому что больше всего на свете я не выношу вида женских слез. – Разве может быть красивой бедная зулусская девушка? О Макумазан, духи несправедливо обошлись со мной, дав мне цвет кожи моего народа, а сердце – твоего. Будь я белой, то, что ты называешь красотой, принесло бы мне пользу, потому что тогда… тогда… о Макумазан, неужели ты не догадываешься?
Я отрицательно помотал головой и в следующую минуту пожалел об этом, потому что Мамина начала объяснять.
Опустившись на колени – а в хижине мы оставались совершенно одни, все другие женщины в это время были заняты по хозяйству, – она положила свою красивую головку мне на колени и заговорила нежно и тихо, иногда прерывая свой рассказ рыданиями.
– Что ж, тогда я скажу тебе… скажу, даже если ты потом возненавидишь меня. Я могу научить тебя тому, что такое любовь, ты прав, Макумазан… потому что я люблю тебя. – (Рыдание.) – Нет, нет, не шевелись, пока не выслушаешь меня. – Она так сильно обняла мои ноги руками, что, захоти я, я не мог бы высвободиться, не применив грубой силы. – Когда я увидела тебя в первый раз, израненного и в забытьи, мне показалось, что снег запорошил мое сердце – оно на мгновение остановилось и с той поры не то, каким было раньше. Мне чудится, будто в нем что-то разрастается, Макумазан, и делает его шире. – (Рыдание.) – Ведь прежде мне нравился Садуко, а теперь нравиться совсем перестал – ни он, ни Масапо, – это знатный вождь, он живет за горой, очень богатый и могущественный, и, кажется, он хочет взять меня в жены. Пока я ухаживала за тобой, сердце мое делалось все больше и больше, и вот видишь, оно словно лопнуло. – (Рыдание.) – Нет, не двигайся и не говори ничего. Ты должен выслушать меня. Это самое малое, что ты можешь сделать, видя, сколько причинил мне страданий. Если ты не хотел, чтобы я полюбила тебя, почему не бранил и не бил меня, ведь говорят, именно так белые люди поступают с кафрскими девушками? – Она поднялась и продолжила: – А теперь слушай. Хоть кожа моя и цвета меди, я красавица. И я из хорошей семьи, нет в Зулуленде крови благороднее, чем наша, – как со стороны моего отца, так и со стороны матери. А еще, Макумазан, во мне живет огонь, который показывает мне будущее. Я могу стать великой, я страстно мечтаю об этом. Возьми меня в жены, Макумазан, и клянусь тебе, через десять лет я сделаю тебя королем зулусов. Забудь своих тусклых белых женщин и соединись с тем огнем, что пылает во мне, и он пожрет все, что стоит между тобой и королевской властью, как пожирает пламя сухую траву. Главное – я сделаю тебя счастливым. Если же захочешь взять себе еще и других жен, я не стану ревновать, потому что знаю: духом твоим буду владеть одна я и в сравнении со мной они не будут значить ничего…
– Мамина, – прервал я ее. – Я не хочу быть королем зулусов.
– Нет-нет, хочешь, потому что каждый мужчина жаждет власти и лучше править тысячами и тысячами храбрых чернокожих людей, чем прозябать в безызвестности среди белых людей. Ты только подумай, подумай! Земля наша богата. Твои знания и опыт сделают наши войска непобедимыми, ведь, обладая богатством, ты сможешь дать им ружья и даже «потом-потом» с «громовыми глотками»[88]. Королевство Чаки не сможет сравниться с нашим, потому что тысячи воинов будут спать с копьями в руках в ожидании твоего клича. А захочешь – возьмешь Наталь и сделаешь белых своими подданными. Или, может, безопаснее будет вовсе не трогать их, а то из-за большой зеленой воды к ним на помощь приплывут другие белые. Лучше пробиться на север, где, как мне рассказывали, лежат обширные и богатые земли, где ни кто не станет оспаривать нашего владычества…
– Постой, Мамина. – У меня перехватило дыхание: масштаб честолюбивых замыслов девушки буквально подавлял. – Видно, разум оставил тебя! Как ты собираешься все это воплотить?
