Еще Халлаф указывал, что больше всего о недоверии к людям разглагольствует тот, кто сам не заслуживает доверия.
Бедуины сжимали в руках ружья и выкрикивали свои возражения. Седобородый старый араб попытался было выступить в роли миротворца, но потом решил еще немного послушать спор. Гневные слова звучали все громче. Они уже почти заглушали настроенный на каирскую волну радиоприемник. Приемник был включен на полную громкость и передавал речь полковника Наджиба.
Харит и Прокопулос пили кофе. Их вполне устраивало это заведение. Они знали, что громкий шум — лучшая защита от любопытных ушей. Во всем сумасшедшем доме, именуемом Эль-Обейд, кофейня Халлафа была самой шумной, а значит — самой популярной. Следовательно, это было наиболее удобное для обмена конфиденциальной информацией место.
Их разговор тек легко и непринужденно. Они без особых трудностей договорились о том, что следует предпринять, как, где, против кого, сколько это будет стоить, и о том, какое вознаграждение должно последовать после завершения дела. Каждый из них называл своего собеседника проницательным и хитроумным человеком. Они смотрели друг другу в лицо почти с нежностью, но не видели ничего хорошего. Лицо Харита оставалось непроницаемо серьезным, а подвижные черты Прокопулоса отражали какие угодно чувства, кроме истинных. Каждый хранил свои секреты и искусно проявлял свое недоверие. Каждый уже по одному этому мог распознать в собеседнике врага, но недооценивал способность своего противника перейти в наступление.
Когда они ушли, седобородый араб все-таки приступил к попытке примирить четырех разгневанных бедуинов и одного разъяренного хозяина кофейни. Старик сдержанно поучал спорщиков, а бедуины молча слушали. Они стояли прямо и неподвижно, лица их были задумчивы. Бедуины слушали очень внимательно, но про себя уже решили не платить лишних два миллема за чай, да еще за такой скверный.
Глава 3
— Здесь есть кое-что любопытное, — сказал майор Харкнесс. — На это обязательно нужно посмотреть.
Как только они прибыли в Эль-Обейд, майор Харкнесс сильно изменился. В Чаде это был ничем не примечательный человек, да и в провинции Дарфур он был не на своем месте. Но Эль-Обейд — это же самое сердце провинции Кордофан. Отсюда рукой подать до провинции Верхний Нил, где была расквартирована воинская часть майора. Он провел на этой прекрасной земле шесть лет, а теперь она была передана политикам Каира и Хартума и потеряна для майора. Шести лет довольно, чтобы любой армейский форт стал домом. А Эль-Обейд был так близко от этого дома, от Малакаля и холмов Долейб, от Белого Нила, от деревень, где жили племена динка и нуэр. Теперь майора отправили в Аден, а куда отправят оттуда — бог весть. Возможно, он никогда больше не попадет ни в провинцию Верхний Нил, ни даже в Кордофан. Майора охватило странное чувство. На мгновение он ощутил настоящую привязанность к Эль-Обейду и сказал себе, что это в общем-то замечательное место.
— Я не уверен, что мне сейчас хочется на что-нибудь смотреть, — откликнулся Отт.
— Мой дорогой друг, — сказал Харкнесс, — сейчас у нубийцев праздник. Вы не должны его пропустить. Вы действительно пожалеете об этом впоследствии.
Европейцы стояли на рыночной площади Эль-Обейда. Утро выдалось дождливым, но теперь выглянуло солнце и превратило город в огромный парник. Путешественники устали и пребывали в унылом настроении. Потоки дождя и жгучее солнце окончательно их доконали. Рибейра вяло озирался по сторонам. Даже мелькающие в толпе девушки-нубийки с обнаженной грудью вызывали у него лишь слабое оживление. Доктор Эберхардт принялся что-то бормотать себе под нос. Эчеверрья напоминал выбившегося из сил вьючного мула. На его смуглом лице отражалось лишь одно желание — упасть и уснуть. Мак-Кью был даже более раздражительным, чем обычно. Отт выглядел изможденным. Лицо его приобрело какой-то желтоватый оттенок, а когда родезиец закурил, стало заметно, что у него дрожат руки. Один лишь майор Харкнесс изменился к лучшему. Остальные европейцы чувствовали себя отвратительно.
— К тому же, — добавил Харкнесс, — мы можем увидеть все прямо отсюда.
Европейцы 6ез. особого интереса последовали за майором. Они подошли к располагавшейся на западной стороне рынка площадке размером с футбольное поле. Земля на ней была утоптана до твердости камня. На площадке находилось около семидесяти негров, а большая толпа, состоящая из негров и арабов, наблюдала за ними.
— Это что, какие-то танцы? — поинтересовался Рибейра.
— Вы думаете, что я потащил бы вас сюда смотреть на танцы? — с чувством оскорбленного достоинства спросил Харкнесс. — Это бой.
— Полагаю, я не особо интересуюсь боями, — заявил доктор Эберхардт.
— Эти вас обязательно заинтересуют, — настаивал на своем Харкнесс. — Нубийцы — лучшие атлеты во всей Африке. Сейчас здесь начнется борьба.
Европейцы решили полюбоваться зрелищем, но на первый взгляд на площадке ничего не происходило. Борцы пританцовывали друг вокруг друга, время от времени испуская пронзительные вопли. Все участники праздника были великолепно сложены и обладали прекрасно развитой мускулатурой. Рост
