— Так что по закону они убийцы. Быть может, если сильно повезет, правительство даст вам меньший срок. А как быть с вашим экипажем? Могут ли они полагаться на широко известную «доброту», которую американское правительство проявляет по отношению к убийцам?
Смит обратил взгляд на двух моряков. Они молчали, как раньше. Но в их руках по-прежнему были пистолеты, и теперь они были направлены на Смита.
Казалось, молчание длится бесконечно. Затем Смит вынул руки из карманов — пустыми.
— О'кей, я с этим согласен, — сказал он.
— Я знал, что вы поймете, — усмехнулся Фахад. — Я полагаю, что теперь мы должны поспешить. Полиция наверняка обыщет каждый корабль в округе.
— Но куда мы их спрячем?
— Туда же, куда прячем героин.
Смит кивнул с отсутствующим видом. Он как-то разом постарел, лицо его стало серым и дряблым, словно у тяжелобольного человека. Теперь я действительно мог поверить, что он не сторонник убийств, я мог поверить, что все его существо восстает против необходимости убить нас. В других обстоятельствах я даже испытывал бы легкое сочувствие к мистеру Смиту. Но сейчас я ощущал только странную болезненную опустошенность, как будто мое все еще живое тело пыталось заранее почувствовать свою собственную смерть.
Под перекрестными взглядами Фахада и моряков мистер Смит извлек из кармана свой пистолет и указал им на нас.
— Мне жаль, парни, — сказал он, — но так уж сложилось. Я хочу, чтобы вы ушли тихонько и без всякого шума. Если вы начнете бузить, то у нас не будет выбора — нам придется стрелять.
Любой человек предпочтет хоть чуточку отсрочить свою смерть, пусть даже на несколько минут. Поэтому мы вышли в коридор вслед за Фахадом — тихо и без всякого шума.
Глава 28
Коридор заканчивался металлической лестницей. По ней мы спустились в недра корабля, потом прошли по другому коридору. Фахад остановил нас у овального люка в переборке, один из матросов взял гаечный ключ и один за другим отвернул двенадцать больших болтов, удерживавших крышку на месте. Нам приказали заходить внутрь.
Мы оказались в пустом прямоугольном помещении. Высоко над головами сквозь маленькое зарешеченное отверстие просачивались в нашу тюрьму первые проблески утреннего света. Мы услышали клацанье — это матрос снова завинчивал крышку люка, а потом наступила тишина.
Хитай наконец-то собрался с духом и теперь проклинал контрабандистов и самого себя — за то, что не сумел героически сражаться и погибнуть там, в каюте. Но он находил горькое удовлетворение в мыслях о предстоящей нам последней битве.
— Вот увидишь, Ахмед, — говорил он мне, — рано или поздно они должны будут забрать нас отсюда. Полагаю, это будет в открытом море, где они захотят избавиться от наших тел. Человек должен принимать смерть, которую посылает ему бог. Но клянусь тебе, Ахмед, что если я погибну, то один или два этих кровавых ублюдка умрут вместе со мной.
На этот раз я не находил хвастливые речи туркмена смешными. В них присутствовало даже некое странное величие, и в ту минуту я любил Хитая, как брата. Я с радостью оставил бы его упиваться героическимимечтаниями, но очень скоро ему предстояло обнаружить истину, и я решил, что будет лучше, если я скажу ему сейчас.
— Хитай, — промолвил я, — пожалуйста, прости меня, я всем сердцем желал бы, чтобы все закончилось так, как ты говоришь. Но этого не будет.
— Будет! — воскликнул он. — Ахмед, они должны будут прийти за нами…
— К тому времени мы уже будем мертвы.
— Ты сошел с ума! — протестующе вскричал Хитай.
Я покачал головой.
— Это не грузовой корабль. Это танкер.
— Ну и что?
— Прежде чем покинуть Абадан, танкеры наполняются нефтью. Мне очень жаль, Хитай.
Он уставился на металлические стены, потом на маленькую решетку наверху. Постепенно истина дошла до него.
— Ты хочешь сказать, что мы находимся в той части судна, которая наполняется нефтью?
Я кивнул.
