повторением, бесконечным хождением по кругу, бесконечным безысходным отчаянием.
У границы джунглей стояли два человека. Хотя они и находились у самого края леса, заметить их было невозможно. Один из них — коренастый, крепко сбитый — был местным жителем; судя по зелено-коричневой головной повязке — малайцем. У него был задумчивый, грустный и напряженный взгляд.
Его товарищ был европейцем — высокий, сильно загорелый мужчина лет тридцати, довольно красивый, одетый в желтую рясу буддийского монаха. На фоне буйства окружающих джунглей странное несоответствие его внешности и одежды как-то скрадывалось.
Европеец сидел на земле, скрестив ноги и не глядя на расчищенный участок. Он пребывал в состоянии предельной расслабленности. Казалось, что его серые глаза смотрят внутрь.
Вскоре малаец сообщил:
— Туан, этот человек, Джеймисон, вошел в дом.
— Хорошо, — откликнулся европеец.
— Теперь он вернулся на веранду. Он принес какой-то предмет, завернутый в мешковину. Предмет небольшой — примерно с четверть головы слоненка.
Европеец не ответил.
— Теперь он развернул мешковину. Внутри оказался какой-то металлический предмет сложной формы.
Европеец кивнул.
— Они столпились вокруг этого предмета, — продолжал малаец. — Они довольны, они улыбаются. Нет, довольны не все. У араба на лице странное выражение. Его нельзя назвать неудовольствием, но я затрудняюсь описать это чувство. А, понял! Арабу известно нечто такое, о чем другие не знают. Этот человек считает, что владеет какой-то тайной, которая дает ему преимущество перед остальными.
— Тем хуже для него, — пробормотал европеец. — Остальных хранит их неведение. А этого человека подвергает опасности его чрезмерная понятливость.
— Ты это предвидел, Туан?
— Я читаю то, что написано, — произнес европеец. — Возможность читать — мое проклятие.
Малаец вздрогнул, очарованный и испуганный одновременно. Его переполняла жалость к этому легко уязвимому человеку с его необычным даром.
Европеец произнес:
— Теперь металлический предмет находится в руках у толстяка. Толстяк дает Джеймисону деньги.
— Туан, но ведь ты даже не взглянул в их сторону!
— И все же я это вижу.
Малаец встряхнулся, словно пес, выбравшийся из воды. Этот кроткий белый человек — его друг — обладал огромной силой, но и сам был жертвой еще большей силы. Нет, лучше об этом не думать. У него самого судьба иная, и благодарение богу, что он распорядился именно так.
— Теперь они вошли в дом, — сказал малаец. — Ты об этом знаешь, Туан?
— Знаю. Я не могу не знать.
— И ты знаешь, что они делают в доме?
— И этого я тоже не могу избежать.
— Скажи мне только то, что я должен услышать! — попросил малаец.
— Это я тебе и говорю, — сказал европеец. Потом, не глядя на малайца, он произнес: — Ты должен покинуть меня, покинуть эти места. Ты должен уехать на другой остров, жениться, завести свое дело.
— Нет, Туан. Мы с тобой идем в одной упряжке. Этого не изменить. Я знаю.
— И я. Но иногда я надеюсь, что ошибусь хоть раз. Я дорого бы дал за возможность ошибиться.
— Это тебе не свойственно.
— Возможно. Но все же я надеюсь, — европеец пожал плечами. — Теперь толстяк положил металлический предмет в черную кожаную сумку. Все улыбаются и жмут друг другу руки. В воздухе пахнет убийством. Нам пора уходить.
— А они не ускользнут от нас?
— Это уже не важно. Конец известен. А мы можем пойти, поесть и лечь спать.
— А потом?
Европеец устало покачал головой.
— Тебе не нужно об этом знать. Пойдем.
Они двинулись в глубь джунглей. Малаец крался с бесшумной грацией тигра. Европеец скользил за ним, словно призрак.
