— Прошу прощения, — сказал толстяк. — Я, кажется, задремал. Такая жара… Так о чем мы говорили?
— Вы спрашивали о моей дочери, — терпеливо повторил Ахлид. — Ей семнадцать лет. Возможно, вы хотели бы встретиться с ней прямо сейчас?
— С удовольствием! — воскликнул толстяк.
Ахлид провел гостя по темному коридору, потом по широкой лестнице, потом по галерее, чьи узкие окна смотрели на внутренний дворик с фонтаном. Наконец они подошли к двери. Ахлид постучал, и они вошли внутрь. Комната была ярко освещена, пол был выложен черным мрамором, испещренным белыми прожилками. Прожилки пересекались через неравные промежутки, словно запутанный клубок бечевки. Посреди комнаты сидела серьезная темноглазая девушка в белом платье и вышивала на пяльцах.
— Очаровательно! — восхитился толстяк. Девушка даже не подняла взгляд от вышивки. Кончик ее языка был высунут — так она сосредоточилась на узоре. Узор выглядел каким-то странным, хаотичным.
— Она очень послушна, — сказал Ахлид.
Толстяк потер глаза и с трудом выпрямился в кресле. Он снова находился в гостиной у Ахлида. Ахлид что-то писал в бухгалтерской книге. Перед толстяком стояла полупустая чаша с щербетом.
— Прошу меня извинить, — сказал толстяк. — Я не совсем здоров. Возможно, нам бы стоило поговорить о делах.
— Как вам будет угодно, — поклонился Ахлид.
— Я прибыл сюда, чтобы устроить — с вашей помощью и по взаимовыгодной цене… Я располагаю неким предметом, который не представляет ни малейшей ценности ни для кого, кроме… Я хочу переправить некую деталь двигателя в некое место, и я уверен, что я, или, скорее, вы могли бы выполнить… Кажется, я не очень удачно выражаю свои мысли. Эта вещь, с которой мне требуется разобраться…
— Друг мой, — мягко сказал Ахлид, — вы уверены, что нам стоит вести сейчас деловую беседу?
— Что? Я вас уверяю…
— Может, нам лучше поговорить о том, что нужно успеть сделать за то немногое время, которое вам отпущено? — спросил Ахлид.
Толстяк ухитрился изобразить улыбку.
— Я вполне допускаю, что я немного приболел. Но с чего вы взяли…
— Пожалуйста! — умоляюще воскликнул Ахлид. — Друг мой, мой благодетель, как мне ни жаль, но я вынужден сообщить вам, что у вас чума.
— Чума? Что за чушь вы несете? Я понимаю, что со мной не все в порядке. Я обязательно схожу к врачу.
— Я уже вызвал сюда моего врача, — сказал Ахлид. — Но мне хорошо знакомы признаки чумы. В Аракнисе эти признаки знакомы всем — слишком много жизней она здесь уносит. Неужели вы станете расходовать ваше драгоценное время, отрицая очевидное?
Толстяк долго молчал, потом вяло произнес:
— С того самого момента, как я сошел на берег, я понял, что серьезно болен. Ахлид, сколько мне осталось жить?
— Возможно — три недели, возможно — месяц или даже два.
— И не больше?
— Нет, не больше.
— Понятно, — пробормотал толстяк. — Ну что ж… Здесь есть больница?
— Ни одной, которая заслуживала бы столь громкого названия. Вы останетесь здесь, у меня.
— Нет, это исключено! — запротестовал толстяк. — Риск заражения…
— В Аракнисе рискуют все, — возразил Ахлид. — Послушайте, что я вам скажу: при такой болезни следует идти домой, чтобы дожить отпущенный срок и умереть. Ваш дом здесь, а я — ваша семья.
Толстяк слабо улыбнулся и покачал головой.
— Вы не понимаете, — сказал Ахлид. — Смерть — это часть жизни. Следовательно, от нее нельзя отказаться. А от чего нельзя отказаться, то следует принять. Чего нельзя преодолеть, тому следует подчиниться. А поскольку мы мужчины, наше подчинение должно быть таким же сильным, как и наше сопротивление. Вам повезло — вам выпала возможность подготовиться ко встрече со смертью и подготовиться именно здесь — в прохладном и удобном жилище, у нас дома. Это не так уж плохо.
— Да, неплохо, — согласился толстяк. — Но для вас это будет тяжелое время.
— Ваша смерть опечалит меня не сильнее, чем моя собственная, — сказал Ахлид. — Мы с вами будем вести беседы. Вы сможете приготовиться и поможете мне.
— Но как?
— Мое приятие смерти все еще крайне несовершенно, — сказал Ахлид. — С вашей помощью я надеюсь научиться тому, чему научитесь вы — как остаться сильным, подчиняясь.
— А как же ваша дочь?
— Нить ее жизни все равно очень тонка. Вы, наверное, это заметили? Ей тоже не помешает поучиться.
