— А потом?
— А потом я решил, что этот малый слишком боек для такого старика, как я, — Кариновский развел руками, словно извиняясь, — вот я его слегка и успокоил, с помощью простейшего приема сломав ему шею.
Я кивнул. Я готов был ему аплодировать, но воздержался, поборов свою извечную склонность к красивым жестам.
— Однако у вас тоже как будто были неприятности? — спросил Кариновский, глядя на искромсанный левый бок моего пиджака.
— Пустяки, — уверенно заявил я. — Царапина. Я имел несчастье повстречаться с человеком в ботинках с исключительно острыми носами.
— В Венеции и не такое можно встретить, — заметил Кариновский, неторопливо усаживаясь и принимая величественную позу. Тоже, значит, имеет склонность к красивым жестам, подумал я. Но в данном случае подобные величавые манеры были излишни, ибо успех данной мизансцены зависел от того, насколько убедительно я сыграю роль перепуганного простака, обычного партнера любого комика.
Черт возьми! Да не стану я такое изображать! Я достал сигареты и предложил Кариновскому, закурив и сам.
Некоторое время мы молча курили, выпуская клубы синего дыма. Потом в саду послышались шаги, но Кариновский как ни в чем не бывало налил мне еще бокал вина, и я решил все-таки сыграть роль простака.
— Ну, хорошо, — сказал я. — А теперь что вы предлагаете делать?
— Я предлагаю вам начинать спасать меня.
— И как, по-вашему, мне это сделать?
Кариновский стряхнул пепел с сигареты.
— Зная ваши неограниченные возможности, друг мой, ваши разносторонние таланты и богатый опыт, я не сомневаюсь: вы, несомненно, найдете выход из создавшегося положения. Если, конечно, не пожелаете следовать несколько сомнительному, на мой взгляд, плану Гуэски.
— Сомнительному?
— Возможно, я несколько несправедлив, — согласился Кариновский. — На самом деле план Гуэски совершенно гениален. Может быть, даже слишком. Вы меня понимаете?
— Нет. Я даже не знаю, в чем, собственно, этот план заключается.
— О, это весьма забавно! Его план основан, естественно, на использовании ваших разнообразных талантов.
Я внутренне содрогнулся, по спине поползли мурашки. Что этот Гуэски там навыдумывал? И какое отношение его план имеет к талантам агента Икс? Я попытался припомнить, какие мне приписываются подвиги и свершения, но ничего так и не вспомнил. И решил, что настало время прояснить ситуацию.
— Кариновский, — сказал я, — что касается моих талантов…
— Да-да? — переспросил он радостно.
— Боюсь, слишком многое преувеличено при пересказе…
— Ерунда, быть такого не может! — сказал он.
— Нет, так и есть. Сказать по правде, я вообще не слишком богат талантами.
Кариновский рассмеялся.
— Все ясно! Вам свойственны внезапные приступы скромности, — сказал он. — Хроническая болезнь англосаксов, а также — особенность их менталитета. Теперь еще скажите, что вы вообще никакой не секретный агент!
Я сумел изобразить болезненную улыбку и неуверенно промямлил:
— Ну, это уж чересчур, пожалуй…
— Вот именно! — воскликнул Кариновский. — Ладно, перестаньте, друг мой! Хватит благородных жестов. Между нами это совершенно лишнее.
— Вы правы, — сказал я. Видимо, я выбрал неподходящий момент для выяснения истинного статуса агента Икс. — Но помните: я… ну, может быть, несколько… утратил хватку… заржавел, что ли…
— Ладно, согласен. Еще вина?
— Нет, благодарю. Пора перейти к делу. Дом, по всей вероятности, уже окружен.
— В плане Гуэски предусмотрена такая вероятность.
— А в нем не предусмотрено, что мы выйдем отсюда, переодевшись разносчиками овощей?
— Ну зачем же так грубо!
— А какой же способ предполагается для нас?
— Давайте рассмотрим эту проблему в комплексе, — сказал Кариновский с беспечностью, вызвавшей у меня приступ бессильной ярости. — Как вы относитесь к полету над крышами?
— Форстер, по-моему, вполне к этому готов.
— Я тоже так думаю. Тогда, может, по воде? Как вы считаете, можем мы бежать на лодке?
