нужно будет еще раз побеседовать с вами.
48. РОМАНЬЯ
Я понял, что мне нужно. Нечто американское. Место, где можно напиться в американском стиле. Начать с маргеритас и начос и кончить блевотиной в ванной. Я знал такое место. Такси доставило меня в «Ковбой», техасо-мексиканский ресторан на втором этаже, на площади 18 июня 1940 года, напротив железнодорожного вокзала Монпарнас. «Ковбой» моментально переносит вас в южные штаты. На одной стене — карта Республики Техас, на другой — мексиканское пончо. Пол выложен испанским кафелем, а официантки носят короткие юбки, как у студенческого капитана болельщиков, и ковбойские сапоги.
Я уселся за стойкой бара, но прежде чем успел начать свой генеральный план, меня нашел Романья. Я рассказал ему об Алексе. Как и Фошон, он вроде бы не удивился, не пожалел и не совсем поверил.
— Значит, он наконец ушел из этого мира. — Вот и вся эпитафия Романья на смерть Алекса.
Я кивнул.
— Но Фошон не нашел доказательств?
— Пока нет.
— Тогда, наверно, нам еще рано сбрасывать его со счета.
Он сидел здесь, в баре, рядом со мной, крупный неуклюжий мужчина, сгорбившийся над глиняной кружкой пива.
— Ты случайно не из офиса прокурора по особым делам? — спросил я.
— Правильно, — улыбнулся он.
— И ты здесь, чтобы забрать Алекса и отвезти в Штаты?
— Этим занимаются американские судебные исполнители, — покачал он головой. — Я здесь по другим делам. Но мне также было поручено следить за Алексом.
— Почему бы вам не охотиться за крупной дичью, а Алекса оставить в покое?
— Невинного, незначительного Алекса, — хмыкнул Романья.
Не люблю, когда саркастичны другие. Сарказм — это моя привилегия. Самодовольное выражение Романья выдавало, что он обладает знанием, в которое я не посвящен.
— Алекс говорил тебе, что его счет использовался Селуином? — спросил Романья, сделав большой глоток пива.
Я опять кивнул.
— Тебе интересно услышать другую версию?
— Угу, — промычал я.
— Тогда давай сядем за столик и закажем кувшин маргеритас, — предложил Романья. — Не возражаешь, если я закурю сигару?
Шел последний день операции. Алекс и Селуин целые сутки стряпали бухгалтерские отчеты. Банковские счета находились в хаотическом состоянии. Ничего удивительного, потому что Селуин постоянно залезал в счета, жонглировал миллионами на счетах за границей, которые он контролировал.
К четырем часам они сделали все что могли. Но удовлетворительной картины не получилось. Селуин это понимал.
— Я в плохом положении, — признался он Алексу. — Федеральные власти собираются навесить на меня деньги, не указанные в отчетах. Но фактически мне оставалось от них очень мало. Фонды распределялись по другим счетам, к которым у меня не было доступа.
— Если до этого дойдет, видимо, вы сможете заключить сделку, — предположил Алекс.
— По правде говоря, это немудрое решение, — возразил Селуин. — Самое худшее, что меня ждет, это несколько лет тюрьмы. Для хорошего поведения уже нет времени. Но если я уйду, то останусь на высоте. Я сохраню веру в своих людей, и они сохранят веру в меня.
— Аминь, брат мой, — сказал Алекс. — Что касается меня, я на время покину эту страну. Поселюсь в Париже и буду писать мемуары.
— У меня семья, я не могу этого сделать, — с легкой завистью вздохнул Селуин. — Ну и последнее. — Он достал большой голубой чек и протянул его Алексу.
— От наших друзей в Персидском заливе, — пояснил он. — Положите его на счет «Арабко».
Чек был на десять миллионов долларов, самое крупное единовременное пожертвование из полученных фондом. Алекс положил его в свой кейс и в последний раз окинул взглядом стол. Он очистил его еще вчера. Потом взял кейс и направился к двери.
— В злачные места Европы? — саркастически улыбнулась Эллайс Миллс, клерк, встречавшая посетителей в холле.
