Ересь Хоруса: Омнибус. Том II

Вера Меллисен в его божественное предназначение была непоколебима и через лейтенанта распространилась среди отчаянно ищущих надежду людей, словно пожар по траве. Меллисен настояла, чтобы Бланшо находился в бывшем убежище Девэйна, когда не трудился на раскопе. Он был важен для выживших, и теперь необходимо было иметь возможность где-то встретиться с ним, как раньше с Девэйном и самой Меллисен. Для Бланшо наступил момент славы.

Это его пугало. Он бы принял свой долг, если бы на самом деле знал, в чем тот состоит. Возможно, все кончилось. Бланшо предупредил, но понял слишком поздно.

Так он думал, когда наконец-то скрючился в углу комнаты возле какого-то сломанного землеройного инвентаря. Звук работы на завале был лишь далеким шумом, и через считанные секунды Бланшо уснул. Его сны были наполнены тревогой, но это были ожидаемые кошмары о разорванных телах и волнах крови.

Задыхаясь, он проснулся, и /сила тьмы, тянущейся от стен, камень не преграда губителю реальности, черный прилив катится насквозь, пожирает, челюсти расходятся и открывают звезды внутри, пасть вселенной приближается ко всем/ все его иллюзии погибли, разлетевшись на окровавленные осколки под ударом видений и образов, которые теперь не давали смотреть на реальный мир, разворачиваясь кошмарным парадом. Бланшо застонал от ужаса, но не услышал собственного голоса, поскольку /праведный служитель пути, он славно потрудился, да, да, даааа, мы принимаем жертву, но нужно сделать больше, работа только начинается/ шепот вернулся.

Громче. Насмешливее. Теперь слова были совершенно отчетливы, пусть того же нельзя было сказать об их смысле.

Некоторые не могли принадлежать людям. Никому на этом уровне реальности. Их пело нечто, имеющее не один рот. Буквы состояли из костей и стекла, а слоги из порчи и смерти. Услышав их, Бланшо попытался закричать, но вместо этого подавился заполнившей рот кровью.

Так его и нашла Меллисен. Он не мог встать без ее помощи. Лейтенант медленно водила его туда-сюда, пока он вновь не почувствовал ноги и не смог дышать, и за это время на раскопе сменились бригады. Бланшо стер кровь с подбородка, зная, что на него начинают поглядывать. Прежде чем задать вопрос, Меллисен дождалась, пока он отчасти успокоится.

— Есть и еще, да?

— Да, — приходилось бороться с желанием оглянуться через плечо и вглядеться в тени. — Должно быть, их еще много. Я слышу их так отчетливо. Вижу…

Бланшо до сих пор не знал /черная, словно питон, драконья пустота/, что же видит. В образах должен был присутствовать символизм. Бланшо давил все мысли относительно других вариантов. Значит, символы. Метафоры грядущей катастрофы. Пророчества и предостережения о том, что произойдет, если он не применит свой дар. Бог-Император дал ему чутье и наделил этим долгом. Нельзя было избавиться от бремени.

— Вы знаете, кто они? — тихо спросила лейтенант.

— Нет, — в убежище было слишком много лиц, которые сливались в единый образ грязи, изнеможения, несчастья и отчаяния.

Меллисен выругалась.

— Чего же вы от меня тогда хотите? Если Верлун был предателем, им может оказаться кто угодно. Как нам их остановить?

— Я узнаю, — произнес Бланшо и в тот же миг пришел ответ. — Они не в силах скрыть от меня свою природу. Не сейчас, — вкус крови во рту подтверждал растущую мощь дара. — Я увижу и услышу, кто они на самом деле.

— Хорошо, — спустя минуту сказала Меллисен. — Хорошо. Тогда пойдемте. Проведем обход.

Они начали с выходного туннеля. Места, где тлела последняя надежда, и места их наибольшей уязвимости. Когда они приблизились к рабочим бригадам, /чернота поглощает скалу, туннель обрывается в голодную пустоту, накатывающуюся пустоту, пустоту, которая не пустота, а ужасная сущность, создание, чья суть разрушение/ Бланшо споткнулся.

Он снова не видел мира перед собой. Вместо этого там была реальность, терзаемая тварью, которую он не мог назвать, не мог описать и перед которой испытывал абсолютный страх. Видения длились недолго, но казалось, что их продолжительность и насыщенность увеличиваются.

Меллисен подхватила его под локоть, поддержав.

— В чем дело? — спросила она, и у нее в руках вдруг оказался лазпистолет. — Кто это?

Вместе с видением /он не видит нас, он смотрит и слушает, но не видит нас, не видит/ появился шепот. Он не пропал. Он был громким и издевательским /мелкая вера, безнадежная вера, где твой бог, мальчик, бог-мальчик, бог-игрушка/, доносясь со всех сторон, но никогда — с той, куда смотрел Бланшо. Слова отдавались в голове, будто гвозди и барабаны. Бланшо цеплялся за ускользающую концентрацию. Его окружали шипящие отголоски, которые накладывались друг на друга, становились громче и погружались вглубь черепа.

Он был уверен, что если не сумеет их заглушить, то его голова расколется.

Бланшо уставился на людей перед собой. Работа полностью прекратилась. Все глядели в ответ. По ту сторону кровавой пелены в глазах лица утрачивали резкость, превращаясь в собрание абстрактных выражений. Бланшо больше не мог различать людей, но мог читать их эмоции, словно указующие надписи.

Он увидел веру. Увидел надежду. Увидел страх, который разрастался по мере того, как Бланшо всматривался в каждое отдельное лицо. Увидел и