Принял устойчивое положение, но далеко не успокоился, сердца стучали в груди. Колотились так, будто сейчас пробьют грудную клетку, разорвут броню и упадут на пол передо мной. Реальность, которую я думал, что знаю, распадалась. Усабиус был не таким, каким я его помнил, и в мерцании его временного существования я распознал полу-истину, которой пытался его затмить.
В последние годы Великого похода, когда флот ещё сопровождали летописцы, когда было ещё что-то, достойное записей, я слышал, как один имаджист говорил о "пентименто". Слово это, означавшее «покаяние», пришло из древнего романийского времён старой Терры. Художник, допустивший ошибку, закрашивал её. Терпением, умением и нужными материалами эти ранние ошибки могли быть найдены под свежими слоями краски. С ужасающей чёткостью я понял, что я «закрасил» Усабиуса. Это было моё покаяние за какой-то проступок. Сейчас же мой разум дрогнул, и, несмотря на превосходные мыслительные способности, не мог осмыслить то, что я сейчас видел. Всё же я знал, что неизвестно как, но, безо всяких сомнений, подвёл брата.
Всё это было неожиданно и мучительно, но ещё большее откровение ждало впереди.
Когда я согнулся под тяжестью вины, блуждая глазами по земле, то увидел выжженную отметку. Заметил лишь тогда, когда был совсем рядом — раньше внимание было устремлено на свод и странные временные свойства пещеры. Чёрное кольцо навеки отпечаталось в полу пещеры. Идеальную окружность нарушали зубцы, как будто следы какой-то пульсирующей кинетической реакции.
Я видел такое и раньше — это были следы телепортации, и образовывались в результате экстремального энергообмена, сопровождающего пространственный переход.
Сначала было непонятно, что это, но потом внутри круга я увидел второй отпечаток. Его было трудно разглядеть. Широкая спина и плечи, голова склонена, на коленях.
Очевидно, человек. Приготовленный к телепортации.
— Что это значит? — спросил я, подняв голову и посмотрев вверх, по-прежнему упираясь руками в пол. Изнутри поднимался гнев. И ещё что-то, чувство, одновременно чужеродное и знакомое. Беспокойство. Паника.
И будет им неведом страх…
Наша мантра, то, как Император создал нас, выделив жизненно важные качества его сынов, наших отцов. Генетические манипуляции, гордое наследие, неоспоримое первенство: сейчас всё это не имело никакого значения.
Усабиус смотрел вперёд, руками всё ещё сжимая шлем, будто бы тоже, подобно льдинкам, застыл во времени.
— Отвечай!
Глаза брата вновь вспыхнули яростным светом, и с шипением выходящего воздуха он медленно снял шлем. Открывшееся лицо я еле узнал, настолько оно было обожжено. Саламандры устойчивы к огню, но мы не неуязвимы для его воздействия.
Хоть я и пытался предотвратить это, хотя возвёл мысленный бастион лжи, чтобы защититься, преграда рухнула, и истина обрушилась на меня как лавина.
Усабиус обгорел в огненной буре, вырвавшейся из трюма сбитого десантного корабля и добравшейся до нашего. Я старался предупредить его, спасти, но опоздал. На секунду потерял из вида, и, когда посмотрел снова, на металлической стенке остались лишь процарапанные следы от пальцев.
— Ты умер, — прошептал, почти прохрипел я.
Реальность снова охватила меня, вцепилась, как стыковочный шлюз к корпусу космического корабля.
Вспомнил трупную яму, Гвардейца Ворона, как он зашевелился, приходя в сознание, и едва меня не выдал. Это я один протащил его полдороги по Исствану, когда зажглись поисковые прожекторы. И не мог допустить, чтобы он своим пробуждением обрёк нас обоих, поэтому раздавил горло воина.
Сейчас, в пещере, я посмотрел на правую руку и увидел надетый силовой кулак.
Наш разговор с Салнаром на борту «Чистилища», закончившийся натянутым согласием. Я думал, что слова о резне на равнинах, о боли и страдании произнёс Усабиус, но это был я. Я их сказал. Лейтенант-командор не отодвинулся, когда брат проходил мимо, потому что этого не было. Там не было никого, кроме нас.
В останках десантного корабля, отчаянно ища Вулкана. Даже Лоримарр увидел истину, и его крайне развеселило то безумие, которому я поддался. Как же я смог пережить его психическую атаку? Это мог сделать лишь другой псайкер.
Даже моё звание было ложью. Ик’рад, умирающий легионер, обратился ко мне «лорд». Он знал, что когда-то раньше я был эпистолярием. Меня называл капитаном только Усабиус. Это было его звание, не моё. После его смерти, после крушения и мук моего скованного псайкерского разума, я стал им или его частью. И тот Усабиус, которого я видел, был частью меня, частью, с которой я не мог смириться.
Я — Усабиус, полузабытое воспоминание о мертвеце, слившееся с моей собственной личностью.
Мы жили в аду — аду из чёрного стекла, где всё было неправильно и вело к безумию. Даже такой закалённый воин как космодесантник мог сойти с ума от такой подлости.
Мысль вернулась, необычайно соответствуя моменту.
— Ты умер, брат, — обращаясь к проявлению своего разума, выглядящему как труп Усабиуса, сказал я.
Оно кивнуло.
