— Не я тут боюсь остаться один, Конрад.
Кёрз не поддался на провокацию. Он долго ждал этой встречи и продумал каждое слово и каждое ядовитое замечание. Он вздохнул.
— Причины не важны, Вулкан. Важно лишь то, что здесь и сейчас, и то, что будет дальше.
— И что же будет дальше?
Я не испытывал ни страха, ни смятения, только жалость к нему.
— Вынужден признать, что ты продержался дольше, чем я рассчитывал, — ответил Кёрз. — Я очень сильно тебя недооценил.
Я попытался скрыть непонимание за маской пренебрежительности. Кёрз любил говорить. Он не был проповедником, как Лоргар, и не имел обыкновения произносить речи, как Хорус, но умел играть словами и любил смотреть, как верно подобранные фразы сеяли страх и неуверенность. Из моих братьев Кёрз лучше всех знал, что творится в разуме и как обратить его против владельца. Психология для него была послушным клинком, ранящим не меньше, чем обычный нож или пистолет.
Я сказал:
— Я по-прежнему твой пленник.
— Да, и в этом ты тоже превзошел все мои ожидания.
И опять я не знал, что он имеет в виду, но скрыл это. Я чувствовал, как его клинок ищет слабости, нащупывает трещины в моей ментальной броне. Он мог сломать мое тело, убить меня, если хотел. Но почему-то держал живым. Только я не понимал, почему.
Кёрз улыбнулся, и форма его изогнутых губ напоминала кривой кинжал.
— Одиннадцать убитых, из них шесть смертных, — легкий кивок выдал его восхищение отвратительным поступком. — Как ты прихлопнул эту девку! — Кёрз присвистнул и оскалился. Заточенные зубы на свету блестели, как наконечники стрел. Смотреть, как явно он этим наслаждается, было омерзительно. — Она сломалась, как тростинка, Вулкан. Как тростинка, — он разочарованно рассмеялся. — А я-то думал, что все те слова Коракса о твоей силе — пустая лесть. Ведь… ты силен, брат, правда? Должен быть силен, чтобы это сделать.
— Чтобы убить женщину? И какая же великая сила для этого нужна? — я нахмурился. — Убийства слабых и беспомощных превозносишь только ты, жалкий трус.
— А злобная решимость? А твердая целеустремленность, которая нужна, чтобы сбежать из идеальной тюрьмы? По-моему, это и есть сила.
— Вот только это не твоя тюрьма. Так? — заметил я.
Кёрз кивнул.
— Очень проницательно с твоей стороны. Вы, мастера по металлу, всегда узнаете работы друг друга, да? Меня всегда поражало, как вы это делаете, как умеете отличить один винтик от другого.
Он опять дразнил меня, пытался принизить. Это было жалко, и Кёрз это знал, но все равно продолжал, потому что так он мог позабавиться и, возможно, сделать меня менее опасным в своих глазах.
— Да, тюрьма не моя, — признал он наконец. — У меня не хватило бы ни терпения, ни склонностей. Ее кое-кто для меня построил.
Он оглядел помещение, и я, проследив за его взглядом, заметил витиеватые узоры, в которых функциональность объединялась с художественностью. Жестокая картина, восхваляющая пытки и боль, была выгравирована на восьми стенах. Глазам предстали воплощенные в металле сцены агонии, и я отвернулся.
— Красиво, — сказал Кёрз. — Не могу сказать, что я ценитель искусства, но я знаю, что мне нравится. И это… это мне нравится. Нашему брату никогда не воздавали должное за его художественный вкус.
Все это было лишь пантомимой, мрачным представлением, больше приставшим Фулгриму, чем самопровозглашенному Ночному Призраку. Я подозревал, что Кёрз сознательно так себя вел, наслаждаясь каждым мгновением.
Затем Кёрз вновь обратил на меня взгляд своих холодных глаз.
— Выдающимся мастером всегда называли тебя, Вулкан. Но Пертурабо не менее искусен. А может, и более.
— Что тебе от меня нужно, Конрад?
— Ты мне интересен. Когда я сказал, что ты проявил силу, я имел в виду не убийство того серва…
Он позволил словам повиснуть в воздухе, ожидая ответа. Но у меня его не было, и я молчал.
Глаза Кёрза сузились, превратившись в блестящие черные трещины.
— Неужели ты действительно ничего не знаешь? Неужели наш отец создал тебя не только болваном, но и слепцом?
— Моего зрения достаточно, чтобы видеть, каков ты.
Мой брат засмеялся, не впечатленный этой попыткой провокации.
— Пожалуй. Вот только я уже знаю, каков я. И я в мире с самим собой. Я принял это. Ты же… — он слегка покачал головой и поджал бледные губы. — Сомневаюсь, что ты когда-либо чувствовал себя уютно в своих доспехах.
Он был прав, но я не собирался радовать своего тюремщика, подтверждая это.
