— Ты до сих пор не закончил? — произнес голос из дальней части лаборатории, но Фабий не обернулся, продолжая работать. — Легион вот-вот начнет сбор для высадки на поверхность.
— Они уже улетели, — сказал Фабий. — Железный Владыка скоро будет принимать в гостях Фениксийца и его безупречное воинство.
— Я должен быть с ними! Ты обещал, что я буду с ними!
Фабий пожал плечами.
— Появились более важные дела, — сказал он. — Будь благодарен, что я вообще тобой занимаюсь. Если бы выбор стоял за мной, я бы позволил тебе умереть.
— Я и умер.
Фабий отмахнулся. Тонкости семантики его не интересовали.
— Жизнь, смерть. Слова. Жизнь — это просто механистический процесс, а тело — машина, которую можно запустить заново, когда ее движущая сила иссякает.
— Тебе легко рассуждать, апотекарий, не ты мертв.
— И не ты. Впрочем, если продолжишь отвлекать меня, я могу это исправить.
— Примарх убьет тебя.
— О, какая ирония: нас казнят одним мечом… — засмеялся Фабий.
Голос умолк, что удивило Фабия, но это давало ему шанс продолжить работу в тишине. Разрез был предельно аккуратен: меч был так остр и ударил с такой силой, что ткань, в сущности, оказалась повреждена только в месте этого разреза. Завершающий удар совершенной точности — такой мог нанести только примарх.
— Почему вообще так долго? — спросил голос, и Фабий заскрипел зубами в ответ на подразумевавшееся обвинение в медлительности. — Разве ты не лучший в своем деле? Или это было просто пустое бахвальство?
Фабий удержался от язвительного замечания и подавил желание выместить раздражение на лежащем перед ним теле. Он просто сказал:
— Все пучки нервов в основании шеи были рассечены, и поверь мне, если я соединю их неправильно, последствия будут отнюдь не приятны.
— Я переживу боль.
— Придется пережить, — пообещал ему Фабий. — Немыслимую боль. Ты узнаешь боль, подобной которой еще не испытывал, и восторг сведет тебя с ума. Каждое мгновение жизни, что я тебе дарю, будет симфонией боли и удовольствия. Полагаю, ты будешь с равной силой ненавидеть меня и боготворить.
— Фабий, знай, что я всегда тебя ненавидел.
Фабий повернулся к говорящему и ухмыльнулся. Это была порочная ухмылка черепа, который знает, что живые скоро станут такими же, как он.
— Ты впустую растрачиваешь на меня свою ненависть, — сказал Фабий. — Меня слишком мало заботит факт твоего существования, чтобы она что- либо для меня значила. И моего внимания требуют куда более важные вещи, чем это лоскутное уродство.
— Когда-нибудь я тебя убью.
— Не убьешь, — сказал Фабий.
— Ты заносчив.
— А ты глуп. Подумай о всех тех ощущениях, что ждут тебя, о зовах плоти и крови, которые предстоит утолить. Представь лучи славы, в которых тебе не доведется искупаться, если выведешь меня из себя и я тебя убью.
— Сам примарх приказал тебе восстановить меня, — голос почти взмолился.
— В приступе беспричинного раскаяния, — ответил Фабий, вновь склоняясь к своей работе и нетерпеливо щелкая хирургеоном. — О чем он, должно быть, уже сожалеет. Нет, друг мой, не сомневайся: если ты умрешь здесь, никто не будет по тебе скорбеть. Твои братья-капитаны уже плетут интриги, рассчитывая занять твое место…
— Я вернусь, став сильнее и могущественнее, чем когда-либо!
— Вернешься, — согласился Фабий, поворачиваясь спиной к источнику голоса. — А теперь замолчи и дай мне спокойно поработать.
В дальнем углу темной лаборатории на закрепленных вертикально хирургических спицах, питательных трубках, кровяных насосах, электрокортикальных стимуляторах и охлаждающих спиралях, не дававших мозгу умереть, восседала отрезанная голова.
Голова и тело должны были быть едины, но их разделило одним ударом золотого меча, принадлежавшего Фулгриму.
Отрезанная голова смотрела, как Фабий работает над ее мертвым телом, и мечтала о том, каким разнообразным мучениям подвергнет апотекария.
Возле места высадки Детей Императора, в трех километрах от входа в долину, должно быть, одновременно начался триумфальный парад и поднялось восстание. Это было единственное разумное объяснение приближавшимся шумам, цветам и движениям. Десять тысяч смертных шли в авангарде
