Двигаясь обходными маршрутами, они все дальше углублялись в сердце корабля, и Фабий выбросил какофонов из головы. На этом пути встречались препятствия, но ярость терат и звуковая ударная волна, исходившая от воинов Вайросеана, смели те очаги сопротивления, что им встречались.
Голый металл корабельных внутренностей казался однообразным и мрачным, разительно непохожим на великолепие «Андроника». Хотя Фабию не нравилась театральная вульгарность собратьев, лабиринт его собственного царства тоже щекотал чувства — правда, совершенно иным образом. Время, когда флоты 28-й экспедиции выглядели так, почти стерлось из памяти. Фабию подумалось, что с тех пор прошла целая жизнь или даже больше.
Один из терат посмотрел на него с высоты своего роста. У существа были сплющенные, будто размазанные черты лица, словно он страдал от гигантизма; покрасневшие от кровоизлияний глаза навыкате из-за химических реакций; между распухших челюстей капала слюна, а дыхание было горячим, звериным.
— Что смешного? — спросило создание.
— Ничего, — ответил Фабий. — И больше со мной не заговаривай.
— Они умеют говорить? — удивился Вайросеан. — Я не думал, что у кого-то из них сохранился разум.
— Некоторые умеют. — Фабию не хотелось признавать, что деградация интеллекта — это еще одна проблема, которую придется решать в следующей партии.
— Апотекарий, тебе еще далеко до следующего уровня постчеловеческой эволюции, — сказал Вайросеан. — Эти твари — регресс к приматам.
— Я не могу совершить прорыв в эволюции, не заплатив за это, — ответил Фабий, и палец его сжался на спусковом крючке медицинского игольника. — Каждое живое существо — звено в огромной цепи, которая связывает прошлое и будущее. Пройдут тысячелетия, и возникнут формы жизни, которые будут в ужасе уже от нашей примитивности.
— Говори за себя, апотекарий, — проворчал Вайросеан.
Фабию хотелось его убить, забыв о последствиях, но прежде чем он смог поддаться этому внезапному порыву, терата вскинул тяжелую голову. Увеличенные ноздри существа зашевелились, анализируя коктейль из запахов. Секундой позже их почувствовал и сам Фабий: притирочный порошок, оружейное масло, стреляные гильзы и едкая, холодная вонь апотекариона.
В конце коридора показалась группа Железных Рук с оружием наготове, но Фабия это не встревожило: он с самого начала знал, что без боя им весь путь не пройти.
— Убить их, — приказал он.
И тераты мгновенно подчинились.
— Таматика! — крикнул Кадм Тиро. — Во имя Медузы, ответь!
Он отбросил трубку вокса; руки его, опиравшиеся на командную кафедру, сжались в кулаки. Немногие еще доступные системы сообщали одно и то же безрадостное известие: битва проиграна. Посадочная палуба потеряна, и враг с минуты на минуту пробьет взрывозащитные двери. Как только это случится, корабль уже не удержать. Тиро никак не хотел с этим смириться.
— Велунд, скажи наконец, что у нас есть энергия.
— Немного есть, — ответил Сабик Велунд, переходя от одной станции мостика к другой и считывая показания. — Большую ее часть я перенаправил на орудия.
Тиро кивнул: он уже чувствовал вибрации в надстройке «Сизифея».
— Мы их задели?
— Да, но недостаточно.
— Тогда почему они не отстреливаются?
— Точно не знаю, Кадм. Может быть, потому что на борту примарх. В чем бы ни была причина, скажи спасибо и за такую малость.
Тиро понимал, что должен быть благодарен «Андронику» за молчание, но то, что их взяли на абордаж, казалось оскорблением, злорадным уколом, полным высокомерия, словно умения тех, кто был на борту, ничего не значили.
— Есть новости от Сайбуса?
— Нет, — ответил Велунд. — Ничего с тех пор, как Пертурабо телепортировался на посадочную палубу.
Тиро похолодел от мысли о том, что в абордаже участвует столь грозный противник. При любом сценарии военных действий появление одного из этих полубогов, сыновей Императора, сразу же снижало шансы другой стороны, и сейчас Тиро понимал, как больно оказаться этой другой стороной.
— В таком случае он мертв.
— Корабль потерян? — спросил Варучи Вора. — Враг захватит нас живьем?
Тиро вгляделся в лицо Воры и, несмотря на спокойный голос, увидел в глазах проводника неприкрытый ужас. Вора боялся — и вполне обоснованно — попасть в руки врага, но здесь было что-то еще, какой-то другой страх, который никак не был связан с тем, что могли бы сделать с пленником Дети Императора или Железные Воины.
