— и именно его зрение ведет нас. Будь он безумен или искажен, его, при всем уважении, не стали бы держать здесь, даже спрятав в святая святых Экклезиархии. Мы не стали бы терпеть его за то, что когда-то он был доблестнейшим из наших вождей. Мы воздаем ему почести, потому что он таков и сейчас. Он видит то, чего не можем видеть мы. Он — величайший из нас, и да будет вам стыдно за то, что вы не видите его подлинной сущности. Ваш повелитель понял бы ее вне всякого сомнения. Он измыслил бы новое слово, неповторимое, единственное в своем роде — чтобы почтить его.
— Не злоупотребляй… — начала одна из фигур.
— Ведите себя достойно, — парировал Хоуди. — Вы здесь потому, что мы вам позволили. Вы должны выполнять наши условия. Вы — всего лишь посредники. И иногда вы забываетесь.
— Тогда испытай ее, — согласилась первая тень. — Испытай, если хочешь. Докажи, что мы неправы. Но она — лгунья и мошенница. Это мы точно знаем.
— В самом деле? — с сомнением произнес Хоуди.
— Она говорит, что ее зовут Элизабета Биквин, — произнесла первая тень. — Элизабета Биквин была парией, неприкасаемой, и служила в свите инквизитора Грегора Эйзенхорна. Она родилась на Бонавентуре около 210 и умерла на Дюрере в 386, больше сотни лет назад.
Глава 25
Повествующая о силе слова
Воцарилось молчание. Хоуди кашлянул, прочищая горло, и произнес:
— Это не относится к делу. Сколько миллионов человек в Империуме носят такое имя?
— А сколько из них утверждают, что они — неприкасаемые? — парировала тень.
— Мы проведем испытание, — ответил Хоуди. Экклезиархи, стоявшие вокруг, немедленно начали готовить помещение. Они передвинули пюпитры для чтения и вынесли книги. Я увидела, как Хоуди схватил за рукав пробегавшего мимо священника и произнес:
— Найди Блэкуордса. Приведи его вниз, к лестнице. Спроси, как он может прокомментировать эту информацию. Спроси насчет ее происхождения. И объясни, что Церковь не одобрит, если он попытается использовать отличную репутацию своего торгового дома, чтобы одурачить нас.
Священник кивнул и выбежал вон. Хоуди взглянул на меня.
— Не хочешь ничего сказать? — поинтересовался он.
— Только то, что знаю, как меня зовут. — ответила я.
Понтифик, сидевший у нас за спиной, снова пришел в возбуждение. Я слышала, как он, запинаясь, твердит:
— Шаги! Шаги! Один за другим! Век между двумя шагами! Медленный путь! Медленный путь в темное место!
— Он хочет говорить с ней, — произнес один из экклезиархов, обращаясь к Хоуди. Исповедник подвел меня к трону Понтифика. Понтифик часто моргал и с трудом сглатывал, словно ослепленный ярким светом. Он бессильно свесил голову, тряся жирными брылями щек, и посмотрел на меня. Казалось, он впервые с момента появления смог сфокусировать взгляд. И, похоже, он только сейчас рассмотрел меня как следует.
— Дайзумнор, — грустно пробормотал он, — Дайзумнор.
Он издал негромкий, печальный, хныкающий звук.
— Элизабета.
— Ваше Святейшество?
— Тебе суждено… суждено идти в темноте. Это долгий путь. Они сожалеют об этом.
— Куда я должна идти?
Он не подал ни единого знака, по которому я могла бы понять, что он меня слышит. Его глаза забегали туда-сюда.
— Они думают, это эхо, только эхо старого, мстительного призрака — но нет. Он здесь. Вот увидишь. Это навсегда. Он все вынес. Он такой же старый, как когда-нибудь сможет быть человеческое существо, такой же старый, как старик на золотом стуле.
Я взглянула на Хоуди. Его взгляд из прорезей маски выдавал беспокойство.
— Я видел твою душу, — шептал Понтифик, снова пуская слюни; его глаза смотрели неожиданно-ясно, — Это не черная душа. Она лучше и светлее. Она сияет. Я видел это. Смотрите! Смотрите — вон там.
Мы с Хоуди повернулись, чтобы посмотреть, куда он показывает — и одновременно почувствовали себя полными идиотами.
— Мы слишком утомили его, — сказал мне Хоуди.
— Нет! — запротестовал Понтифик. — У меня целый список того, что я должен ей сказать. Это очень важно. Очень-очень-хочем-точим. Ооой! Скажите ему. Скажите ему это! Скажите — Дайзумнор прячется за картинами, но это только для отвода глаз.
