терпкого Ксандье навевал теплые воспоминания и заставлял Крецию улыбаться.
Мы не виделись так давно, что нам предстояло поведать друг другу о целых десятилетиях своей жизни.
Она рассказала мне о своей работе, о возникшем интересе к ксеноанатомии, о монографиях, которые написала, о разработанном новом методе трансплантации мышечной ткани. Оказывается, Креция приобрела спинет[32] и уже овладела всеми, кроме двух, «Штудиями» Газеллы. Кроме того, она написала трактат, посвященный сравнительному анализу скелетного диморфизма в ранних человеческих биотипах.
— Я даже хотела послать тебе копию, но побоялась, что это может быть превратно истолковано.
— У меня есть первое издание, — признался я.
— Неужели! А ты хоть открывал его?
— Перечитал дважды. Ты мастерски развенчиваешь тезисы всех работ Теркссона по раскопкам Диммамар-А. Твои аргументы убедительны, если не убийственны. Я мог бы поспорить по поводу Талларнофитицена, но мы с тобой никогда не сходились во мнениях относительно гипотезы «происхождения с Терры».
— Ах да. Ты всегда был еретиком в этом отношении. А чем ты занимался двадцать пять лет?
Я чувствовал, что не могу отплатить ей такой же откровенностью. За прошедшие годы в моей жизни случилось слишком много такого, о чем мне нельзя было или не стоило распространяться. Вместо этого я рассказал ей о Нейле.
— Этот человек заслуживает доверия?
— Целиком и полностью.
— И ты уверен, что это именно он писал тебе?
— Да. Он использует глоссию. Красота этого кода заключается в том, что он индивидуально идиоматичен. Его не могут взломать, использовать и понять посторонние. Чтобы перенять его основы, необходимо проработать на меня достаточно долго.
— А тот телохранитель. Который оказался предателем.
— Кронски?
— Да. Он же работал на тебя.
— Всего лишь месяц. За это время он не успел овладеть глоссией настолько, чтобы водить меня за нос.
— Значит, у нас есть шанс спастись?
— Я уверен, что скоро мы сможем покинуть эту планету.
— Что ж, Грегор, думаю, добрые вести необходимо сдобрить десертом. Побалуем себя?
Стюарт принес нам «ribaude nappe»[33], липкий и сладкий, густой черный гесперинский кофеин, ликер, а в заключение ужина — дубовый амасек для меня и рюмку паши для Креции.
За десертом мы уже дружно смеялись.
Прекрасный ужин, великолепная ночь в восхитительной компании.
На рассвете я проснулся от тихого свиста тормозов. Затем снаружи раздался приглушенный гудок, а в коридоре послышались голоса.
Креция все еще спала. Когда я осторожно выскользнул из кровати, она перевернулась и, сонно бормоча, растянулась на еще теплой, но уже опустевшей простыне. Шторка на окне была опущена. Наша одежда вперемешку валялась на полу, и мне пришлось на ощупь искать свои брюки и рубашку.
Подцепив одним пальцем край шторки, я выглянул наружу. Морозное утро оказалось бесцветным. Поезд стоял на станции, на заснеженной платформе толпились люди.
Мы добрались до Фонетта.
Одеваясь, я дрожал от холода. На остановках вентиляторы подавали в купе студеный горный воздух.
Открыв дверь, я бросил взгляд на Крецию. Она свернулась калачиком на кровати, уютно закутавшись в кокон из простыней, отгородившись ими от холода и всего мира.
Погода стояла морозная, было очень светло. По широкой платформе сновали пассажиры. Одни покидали экспресс, другие спешили занять свои места. Сервиторы толкали впереди себя тележки с пирамидами из чемоданов.
Падал легкий снег. Переминаясь с ноги на ногу, я похлопал себя по плечам. Из поезда, чтобы размять конечности, вышли еще несколько путешественников.
Железнодорожная станция Фонетт располагалась на естественной террасе, нависшей над городком. С севера над ним возвышалась Монс Фулько, а с юга Малые и Большие Утты, за которыми поднималась опоясанная грозовыми тучами громада Центральных Атенат.
— Как долго мы будем здесь стоять? — спросил я у проходившего мимо проводника.
— Двадцать минут, сэр, — ответил он. — Мы должны поменять локомотив и набрать воды.
