*** Как весело, обув железом острым ноги, Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек! А зимних праздников блестящие тревоги?.. Но надо знать и честь; полгода снег да снег, Ведь это наконец и жителю берлоги, Медведю надоест. Нельзя же целый век Кататься нам в санях с Армидами младыми Иль киснуть у печей за стеклами двойными. [257] В русской поэзии XVIII века особенно часто употреблялась одическая строфа, представляющая собой десятистишие с рифмовкой AbAb CCdCCd. Эта строфа была широко распространена во французском, немецком и русском классицизме. При помощи нее писались пространные торжественные стихотворения (оды), и к началу XIX века она уже практически вышла из употребления, хотя отдельные поэты пытались использовать ее и позднее. Например, эту строфу использовал один из ранних поэтов-символистов Иван Коневской:
*** И все творит, и все струится, И тело — тьмы сплоченных сил. Но нечто от ума таится: Их много — я один пребыл. Сейчас лишь здесь толпы их были, Теперь уж сплыли и забыли: Я не могу быть там, тогда. Когда б я был всегда и всюду, То мне не быть иль сбыться чуду: Я — это месть, минут чреда. [166] В 1900 году, когда было написано это стихотворение, поэзия редко замечала человеческое тело. Коневской решается ввести тело в поэзию, утвердить его как одну из важных тем, и поэтому ассоциации с торжественной одой, которая призвана воспевать величие монарха или божества, оказываются особенно важны: тело представлено здесь как нечто торжественное, достойное удивления и восхищения.
Особое место в русской поэзии занимает онегинская строфа — строфа, которой написан «Евгений Онегин». Эта строфа состоит из 14 строк с рифмовкой AbAb CCdd EffE gg (в ней сочетаются различные типы простейших рифмовок). За пределами пушкинского романа онегинская строфа употреблялась редко, хотя некоторые поэты XIX — ХХ веков, которые чувствовали особую близость к Пушкину, иногда употребляли ее в отдельных стихотворениях, часто состоявших всего лишь из одной строфы:
*** Прощай же, книга! Для видений отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, но удаляется поэт. И все же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть, судьба сама еще звенит, и для ума
